Алексей Зубко
Волхв‑самозванец

Сканирование и распознавание — Андрей (best@inbox.ru), вычитка — Alonzo http://www.oldmaglib.com/
«Зубко А.В. Волхв‑самозванец: Фантастический роман»: АРМАДА: «Издательство Альфа‑книга»; М.; 2003
ISBN 5‑93556‑294‑4

Аннотация 

Добрая сказочная Русь и я, получивший возможность по собственному желанию перемещаться туда‑обратно. Пришел, увидел и занял вакантное место волхва. Тишь да благодать… Вдруг откуда ни возьмись появился из тридевятого царства, тридесятого государства сказочный Кощей, только взаправду бессмертный. Сюда бы богатыря былинного, да где его нынче взять? Придется взвалить на свои плечи бремя героя. А какой герой без помощи волшебных существ? Тут и кот‑баюн — начинающий поэт‑бунтарь, и бездомный домовой, и почетный пенсионер Баба Яга… И все стараются помочь — по‑своему, как умеют, а умеют всё больше как‑нибудь.
Сам не знаю, что из всего этого получится… Но скучать не придется!

Алексей ЗУБКО
ВОЛХВ‑САМОЗВАНЕЦ

Часть I
ЦАРСТВО СЛАВНОЕ ДАЛДОНА

Глава 1
ГУСЛИ‑САМОГУДЫ МАРКИ «ЭЛЕКТРОНИКА‑315»

Если ты в рассвет зари
Не исполнишь повеленье, —
Я отдам тебя в мученье,
Прикажу тебя пытать,
По кусочкам разрывать.
Ершов «Конек‑Горбунок»

Сижу я себе, значит, у оконца, семечки лузгаю, чинно сплевываю шелуху на мирно дремлющего Борьку. Он лишь ушами прядет да хвостом по бокам себя охаживает, словно от мух обороняется. Ленивая скотинка — мерин‑пенсионер. Но все ж какое‑никакое хозяйство. Да и требуется‑то от старого одра всего ничего — воды привезти (было это всего‑то один раз, когда я вознамерился во дворе пруд рукотворный сотворить, а вместо этого устроил грязевые ванны для всех окрестных свиней и детишек, среди коих — вторых, ясное дело, — после вышеназванного происшествия я прослыл то ли братом, то ли сватом самого водяного) да дровишек из лесу (это случается немного чаще — два‑три раза в год), а так — слоняется по двору, создает видимость нормального сельского подворья.
Я тяжело вздохнул и отодвинул подальше огромную сковороду жареных семечек, слегка подсоленных — как я люблю. Скукотища…
Мухи тучами роятся над яблоками да грушами, шалея от густого аромата. Изредка воробей пролетит или какая другая пичуга, быстрое пике — и нет царицы помоек. Впрочем, на их численности это обстоятельство не сказывается, поскольку плодятся они безмерно, и имя им — легион. То‑то Вельзевулу радость.
От таких мыслей становится еще тошнее… Заняться бы чем‑нибудь… Может, плюнуть на график да мотануть домой — музыку послушать, фильмец посмотреть?
График сам выдумал, а значит, и изменить сам могу. Или… может, здесь на рыбалку сходить или за грибочками, глядишь, на селяночек набреду… Вместе‑то оно веселее, и работа с шутками‑прибаутками спорится. А ну как опять Вакула‑кузнец встретится, ведь плешь проест расспросами: «Расскажи да покажи секрет стали чудесной!» А что ему скажешь? Так, мол, и так, человече, купил я нож этот, стали чудесной, на барахолке у себя в родном городе, впрочем, даже и не в городе, а в пгт — поселке городского типа. Только селение это в мире ином находится, значительно дальше тридевятого царства, тридесятого государства… И беда не в том, что усомнится в словах кузнец (поверить‑то он мне поверит), а только вот возьмет да и отправится искать место, где сталь чудесная куется, и сгинет… Поскольку тот путь, которым туда и обратно переношусь я, ему неведом и мною же засекречен от всех и каждого.
Может, правда, махнуть на график? Мороженым побаловаться…
— Эй, хозяин! — прервал мои грезы невысокий, заросший по самые глаза царский ярыжка. Известен на весь стольный град он был тем, что перемещался исключительно бегом, лихо заломив папаху с малиновым верхом. Вот и теперь, только‑только остановился — весь взмокший, прямо паром исходит, но мужественно терпит, лишь смахивает рукой пот, заливающий глаза.
Мне в одной рубахе на голое тело жарко, а он стоит на солнцепеке в теплом стеганом жупане, да еще и после пробежки… Нелегкая служба у царских посыльных, ох нелегкая!
— Заходи, мил человек, квасом холодным угощу. — Я показал рукой на хату. — Что толку на солнце преть?
— Благодарствуйте на добром слове, — поклонился ярыжка, — от глотка водицы иль кваса не откажусь, а рассиживаться некогда, работы невпроворот.
Сходив в погребок, я вынес оттуда ковш ядреного квасу и подал служивому.
Тот благодарно приложился к угощению, выпив до дна, и вернул пустую тару со словами:
— За угощение благодарю. А дело у меня государственной важности. Сам царь‑батюшка Далдон велел тебе явиться во дворец не позднее чем к обеду. Дело есть к тебе, спешное да секретное. Смекаешь?
— Угу.
— Ну я пошел. — Мужичок поправил шапку и вприпрыжку бросился к царским хоромам, провожаемый ленивым взглядом Борьки.
Я вернулся в хату, постоял, почесал затылок. А что, если царь проведал о моих визитах в царский сад? Отсечет ведь буйну голову — с него станется. Можно, конечно, сбежать, но… эх, была не была, выкручусь.
Быстро одевшись, я направился к царю на поклон.
Идя улицей, я лузгаю семечки и здороваюсь с прохожими. Кто познатнее да побогаче — приветственно кивнет, кто попроще да победнее — тот голову склонит да шапку ломанет. Уважают, значит. Это хорошо…
Румяные девицы в шитых жемчугом кокошниках благосклонно здоровья желают, глазками так и постреливают. Со многими я знаком, забегают время от времени на суженого погадать, да только я в кофейной гуще ни бельмеса не вижу, вот и приходится ограничиваться просторными лекциями на тему: «Человек сам кузнец своего счастья» и «Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок». Главное в этом деле — придать робкой красавице смелости и указать направление атаки, а с остальным она сама прекрасно справится: женская хитрость по отношению к нашему — мужественному — полу у них в крови. А какой не хватит везения или настойчивости, так и прибежит, случается, слезы размазывает по щекам да ревет как белуга. Выслушаю, предоставлю жилетку во временное пользование — мне не жалко, — а когда просохнет, начинаю говорить, и в результате ее идеал опускается до уровня туповатого деревенского увальня. Это дело не сложное, высмеять можно любого, главное — раздуть присущие любому мужчине недостатки до размера вселенской катастрофы. Позже присмотрится девица к давешнему предмету неразделенной страсти — и правда, кому такой нужен? — вздохнет разок‑другой, тряпочку мокрую к глазам приложит, чтобы краснота ушла, да и побежит на гуляние вечернее, с подружками щебетать, к парубкам словно невзначай прижиматься, а там, смотришь, дрогнуло сердечко и растаяло. Опять ко мне бежит: «Посмотри в воду кристальную, разведи покров будущего пером пламенеющим жар‑птицы, скажи: мой ли это суженый?» И все по новой… Сие есть круговорот сил природных, закон жизни, нам силами высшими положенный на радость и горе.
Вот так, неспешно, я и добрался до царского подворья.
У ворот стоит пара краснокафтанников — дюжих молодцев из царской личной гвардии — с пиками наперевес и саблями у пояса. Не почетный караул у мавзолея, но выправка все же видна.
— Здравия желаю, служивые! — бодро приветствую я их.
Может, кому‑то из них поручено меня вязать, да в колодки, да в острог, чтобы неповадно было по садам царевым шастать… на цветочки, не про нас, сиволапых, распустившиеся, зариться…
— Здоровы были, кудесник. Проходите. — Стражники приоткрыли ворота и пропустили меня внутрь. — Эй, Ванюшка, проводи гостя в царскую светлицу.
На зов прибежал пацаненок и поманил меня за собой. Рыжий такой, усеянный веснушками с кончика носа до мочек ушей, он крутнулся на пятках и побежал. Я последовал за ним. Неспешно, сохраняя приличествующую моему социальному статусу степенность. Помните, как там у Пушкина: «Волхвы не боятся могучих владык…»? И пусть меня внутренне колотит — самозванец я, — но стиля поведения нужно придерживаться, здесь это основной критерий оценки человека. Назвался груздем — в кузовок, богатырем былинным заделался — милости просим, на южных границах половцы да печенеги балуют, изволь строительством заняться, взмахнул кладенцом — улочка, в другую сторону рубанул — проулочек, а то можно еще на Змея Горыныча поохотиться. Правда, поговаривают, что почитай уж годочков двести как его не видели — то ли одолел его таки добрый молодец какой, то ли на юга подался, косточки на солнце греть да чешую песочком до блеска натирать. Но место подвигу всегда найдется, было бы желание…
Миновав конюшни, мы вышли к царским хоромам. Огромное по местным меркам здание в пять этажей возвышается над городищем резными куполами и диковинными коньками крыш. Сруб из мореного дуба простоит века и переживет даже память о тех, кто его срубил. А работали мастера… Бревна подогнаны тютелька в тютельку, нигде ни зацепишься — рука гладко скользит по стене, под пальцами лишь узоры да завитки.
Но не время любоваться красотой, нужно дела делать.
У дверей в царские хоромы стоят еще двое караульных, уже с одними саблями, но все в тех же неизменных кумачовых кафтанах — символ принадлежности к царскому воинству. Богатыри как на подбор — пониже меня ростом, но в плечах раза в два шире.
Они дружно обнажили клинки и преградили мне путь.
— Стой! Кто таков и по какому делу пожаловал?
— Царь вызывал.
— Кто таков, отвечай?
— Волхв Аркаша.
— Подожди. — Один из стражников осторожно постучал в двери, из‑за которых тотчас показалась лохматая голова, которой сообщили цель моего визита. Голова что‑то буркнула и исчезла.
Ссыпав все семечки пацану — негоже представать пред светлы очи царские с полным ртом шелухи, — я оправил одежду и принялся ждать вызова на ковер к представителю верховной власти этих краев.
Что за дело у него ко мне? Если бы про визиты мои ночные узнал, так меня бы уже повязали — и в острог, а так…
Сквозь полуоткрытые ставни видна горница, частично освещенная солнечными лучами. Выскобленные до блеска полы, пристроившаяся в дальнем углу скамья, на ней развалился кот, неторопливо вылизывает свой хвост. Едва видимым белесым пятном мелькнуло чье‑то лицо. Любопытно, видимо, кто‑то в гости пожаловал. Любой английский сэр посетовал бы на моем месте, что, мол, прислуга везде одинакова, вечно сует нос в хозяйские дела, но нам, детям недостроенного коммунизма и развалившейся перестройки, непонятно во что его трансформировавшей, такие мысли чужды, а вот бабки‑щебетушки, неустанно наблюдающие за нами в дверной глазок, из‑за занавески, а еще чаще — со стратегической позиции на лавке у подъезда, — это наша действительность. Какой же подъезд без этого обязательного атрибута?
Я даже еще не успел начать нервничать — а ожидание этому весьма способствует, тем более если пребываешь в неизвестности, — когда дверь широко распахнулась и меня пригласили:
— Проходи, да поскорее. Царь наш батюшка заждались — срочно требуют к себе. Уже два раза интересовались.
Я не стал спорить и последовал за провожатым. Через просторные сени, затем горницу, по широкому коридору в царскую приемную.
Царь, как и положено, сидел на троне, покрытом позолотой и богатой резьбой. На голове широкий золотой обруч, а на коленях то ли посох, то ли скипетр с огромным огненно‑красным рубином с одной стороны и россыпью блестящих алмазов — с другой.
Так близко царя Далдона мне лицезреть еще не доводилось. С точки зрения постсоветского человека, которому сперва прививали отвращение к разного рода царькам, а затем на конкретном примере показали гнилость по самой своей сути любых властей предержащих, вследствие чего у него выработалось стойкое презрение ко всякой облеченной неограниченной властью личности, ничего особенного в правителе земли русской не было. Мелкий, тучный, с носом картошкой и полным отсутствием аристократических манер.
Когда я вошел, царь сидел, развалившись на своем троне, закинув ноги на один из подлокотников и выбивая обгрызенными ногтями на гладкой поверхности посоха замысловатую мелодию, в которой хорошо прослушивался известный лозунг, скандируемый сотнями миллионов футбольных. фанатов: «… — ЧЕМПИОН» (на первое место данного изречения безболезненно вставляется название любой команды — мелодия и ритм от этого не изменятся). Корону он сдвинул на затылок, чтобы не спадала на глаза.
— Проходи, дорогой, — приветливо проговорил он, и на лице его изобразилась мученическая улыбка, которой я поверил: и в самом деле, скучно вот так изо дня в день сидеть в этом кресле с дурацкими атрибутами царской власти. Но такова жизнь…
— Рад приветствовать тебя, царь‑батюшка, — сказал я в ответ, растянув губы в одной из самых искренних своих улыбок и слегка кивнув. Это одно из неоспоримых преимуществ волхва — не нужно падать на колени и лобзать стоптанные, в коровьем дерьме сапоги царя.
— Дело у меня к тебе есть, — сразу взял быка за рога царь Далдон.
Значит, голову рубить не будут, а это уже хорошо.
— Даже не дело, а так себе, дельце.
— Чем смогу, как говорится…
Царь махнул рукой, и давешний мой провожатый извлек из сундука гусли. О том, что это именно гусли, я догадался, потому что на балалайку инструмент не походил, равно как и на баян.
— Это гусли‑самогуды, — пояснил царь. — Очень редкая вещица. Мне досталась как подарок к свадьбе от соседа моего доброго, царя Гвиндона. Ох и знатный владыка! Как дарить — от всей души, ничего ему не жалко. А как проспался — тут взад требовать начал. Я, знамо дело, дареное не возвращаю — вещь‑то хорошая. Вот и воевали за гусли за эти, за самогуды. Почитай годков пять иль восемь слал он рати свои неисчислимые, да только и мы не лыком шиты — постояли за отечество. Сберехли гусли.
Выслушав рассказ, я многозначительно кивнул головой, гадая, что от меня царю понадобилось.
— Знатная игрушка, полезная. В политике ли — гостей заморских развлекать, просвещенность демонстрировать, аль меня — царя‑надежу иногда развеселить да унять тоску‑печаль.
Царь так увлекся, что принялся размахивать руками, и случилось то, чего и следовало ожидать — посох выскользнул из потных пальцев и полетел в оконце. Пока стражники бегали за улетевшим символом незыблемости царской власти, Далдон окончил рассказ:
— А вот давеча вышел казус: перестали гусли музицировать — мычат, словно издыхают. Вот ведь леший их дери!
Ухватив принесенный символ царской власти, царь выпрямился и поправил корону. Стукнув посохом о подлокотник трона, он выкрикнул зычным голосом:
— Слушай царский мой указ: коль исправишь ты инструмент — озолочу, шубу с царского плеча отпущу, а коль нет — на себя пеняй: мой меч — твоя голова с плеч! Сроку я даю три дня. Ну ступай — мне трапезничать время.
Уж и не помню, как я покинул царскую светлицу. Помню только, что, когда очнулся, добрая половина пути до родимой хаты была уже позади.
Невеселые мысли роились у меня в голове, точно назойливые мухи — прогонишь одну, налетает другая. Пытаешься отвлечься, подумать о чем‑то другом — нет, не получается. И вот я всю дорогу думал, думал и надумал только одно: мне больше не скучно.
Добравшись до своей хижины, я первым делом положил инструмент на стол и внимательно изучил. Для начала визуально. До последнего момента во мне теплилась надежда, что поломка незначительна и легко устранима. Может, струна ослабла или шестеренка какая соскочила… Но струны туго натянуты, а шестеренки… Какие к черту шестеренки в магических гуслях?! Там даже нет дырочки, в которую нужно совать ключ, чтобы завести механизм.
Покрутив деревяшку со струнами и так и сяк, я решил прочесть инструкцию, наклеенную на тыльной стороне инструмента.

ГУСЛИ‑САМОГУДЫ 
(Инструмент сказочный, обмену и возврату не подлежит) 

Дабы музыку услышать —
Должен ты команду дать:
«Тру‑ля‑ля и тра‑ля‑ля,
Вы сыграйте для меня».
Ну, а коли нет нужды
В звуках чудных, то тогды
Ты скажи им не спеша:
«Тихо, самогуды, ша!»

Внимательно изучив команды, я решил провести эксперимент.
— Тру‑ля‑ля и тра‑ля‑ля, вы сыграйте для меня.
Не успела команда отзвучать, как волшебный инструмент дернулся и его струны начали сами собой трепетать, издавая звуки, складывавшиеся в мелодию. Только вот темп какой‑то уж больно медленный. Словно музыка увязла и не может выбраться; несколько попыток — и гусли окончательно «сдохли». Они скрипнули напоследок и замерли на столе.
— Тихо, самогуды, ша, — на всякий случай приказал я и нырнул под стол за бутылкой местного эквивалента пива, очень недалеко ушедшего от обычной браги.
Сделав глоток, я скривился, но все же проглотил и тупо уставился на полный ковш пойла. Зачем я пью эту мерзость? Наверное, организм требует…
Во дворе фыркнул Борька, просунул в открытое окно свою интеллигентную морду с отвислой нижней губой, обнажив неровные, стертые зубы.
— Что смотришь, гордость ипподрома? — спросил я у своего одра. — У меня беда, а тебе и дела нет — знай траву жуешь да на кобылиц молоденьких поглядываешь, хорошеньким подмигиваешь..
Вместо ответа Борька фыркнул и убрал голову, справедливо предположив, что сахаром его сегодня не будут угощать.
Сделав еще один глоток, я принялся размышлять о возможных действиях.
Во‑первых, можно забить на это дело и распрощаться с головой денька через три. Сюжетец для самоубийц…
Во‑вторых, если хочется жить (а еще как хочется!), то нужно линять из этого царства. Или в дальние страны (и что там делать?), или назад в свой родной захолустный городок, затерянный на бескрайних просторах бывшего Союза Советских Социалистических Республик начала XXI века.
Еще есть и в‑третьих — это исправить гусли‑самогуды и озолотиться. Тогда мне не придется отказываться от новых вылазок в царский сад. Самый желанный вариант и самый трудноосуществимый, если вообще возможный…
Рассудив и так и этак, я решил сделать следующее: отправиться в XXI век и попытаться устранить поломку. Все‑таки техника там посовременнее, может, какой кулибин и восстановит инструмент. А нет, так хоть головой рисковать не буду. А вернуться можно и инкогнито, благо косметология позволяет менять внешность до полной неузнаваемости.
Сказано — сделано. Пора в путь.
Первым делом я отправился в пристройку, игравшую роль конюшни, засыпал полные ясли овса и поставил ведро чистой колодезной воды. Зачем мучить скотинку? На три дня — ему хватит — раньше на неделю оставлял, и ничего, а потом либо я вернусь, либо пожалуют стражники за моей головой…
Борька подошел и ткнулся мордой мне в плечо, словно чувствуя, что расстаемся.
Я почесал ему за ухом и похлопал по холке.
— Не трусь, вороной, прорвемся.
Конь согласно фыркнул, забрызгав лицо и рубаху слюной. Ну что ты с ним будешь делать?
Пройдясь по двору, я осмотрел свои владения, может, не доведется боле…
Несколько яблонь с краснобокими плодами, густо усеявшими ветки. Если погода не подкачает, то урожай будет отменный. Грядка огурцов, радующих своим стремлением к количеству.
Я сорвал пару огурчиков и смачно сгрыз их. Вкуснотища!
— Эх‑хе‑хе…
Вернувшись в хату, я запер дверь на засов и направился к тайнику, прихватив с собой гусли. На всякий случай. Иногда оставишь какую‑нибудь вещь на столе, а она возьмет и не перейдет в другой мир, исчезнет, и все. Вернешься за ней, а ее и тут уже нет. Нонсенс. Явное нарушение основного закона мироздания — ничто не возникает из ничего, и ничто не исчезает бесследно, а лишь переходит из одного состояния в другое. Кажется, так или где‑то около того.
В руках‑то спокойнее будет.
Осторожно откидываю люк подвала и спускаюсь вниз, бережно придерживая инструмент. Затем опускаю крышку на место и закрываю на все засовы. Теперь сверху никто не проникнет — нечего им между реальностями шастать. Одного меня хватит с головой.
Подняв гусли‑самогуды, я прошествовал по длинному коридору, по обеим сторонам которого, на расстоянии полутора метров друг от друга, расположены двери. Каждая ведет в иной мир. На некоторых прибиты таблички с корявыми надписями. Это я пометил, куда ведет данный проход. Всего тридцать восемь дверей, но табличек только шесть. И это не потому, что я страдаю отсутствием любопытства, — наоборот, но все дело в том, что это очень опасное занятие. Мой предшественник оставил пометки на всех, но как догадаться, что может значить перечеркнутый кружок, кособокий крестик и знак вопроса или две запятые и длинная пунктирная линия? Мой мозг, даже вооруженный дедукцией, пасует.
Лишь один мир встретил меня не враждебно — мир, где избушка расположена в царстве славного Далдона. Я так и написал на табличке: «ЦАРСТВО ДАЛДОНА. РУСЬ СКАЗОЧНАЯ».
Еще одна табличка гласит: «РОДИНА МОЯ. СОВРЕМЕННОСТЬ».
Именно туда и лежит моя дорога.
Следующие известные мне проходы ведут в сильно отличающиеся друг от друга по времени места, но с одинаково негативным приемом, оказанным мне по прибытии.
Третья по правой стороне дверь переносит в первобытный лес (избушка превращается в пещеру).

Это вторая дверь, сквозь которую я прошел (первая привела меня в царство Далдона, доказав, что не всегда первый блин комом). В то время от путешествия я ожидал лишь интересных приключений… Таинственный полумрак пещеры, ярко пылающее в зените солнце, буйство зелени у подножия горы, соленый ветерок, пахнущий морем… Чем не курорт? Впитывая все это великолепие всеми фибрами своей городской, изъеденной смогом души, я заметил у самых ног, за небольшим осколком базальта маленькое животное. Это была покрытая редким курчавым пушком обезьянка с непропорционально большой головой и голым задом. Она настойчиво пыталась извлечь из трещины в скальном монолите какое‑то насекомое, тыкая в нее очищенной от листьев веточкой. Чтобы лучше рассмотреть дивное создание, я сделал шаг вперед, и каменная крошка предательски скрипнула под моими подошвами. Обезьянка испуганно пискнула и проворно развернулась, явив моему взору оскаленные клыки и мечущийся из стороны в сторону взгляд. Вот только бежать ей было некуда…
Не делая резких движений и успокаивающе шепча: «Спокойно… Все хорошо…», я извлек из кармана завернутый в пакет бутерброд, разломил его пополам и бросил шипящему от страха животному. Обезьянка отпрянула, вжавшись в камень, затем принюхалась и проворно схватила угощение. Поджаренные кусочки хлеба полетели в сторону — наверное, ей не понравился запах майонеза с чесноком, — а вот ломоть отварной свинины мигом был проглочен, не задержавшись на зубах. Сделав правильные выводы из моего поведения, возможный мой далекий предок осмелел: он пискнул, показав, что хочет еще. А мне не жалко…
Поглотив все мои мясные запасы, кроме колбасы, которой побрезговала, обезьянка сыто рыгнула и погладила свое вздувшееся брюшко, что‑то лопоча по‑своему.
Дабы укрепить возникшее доверие, я снял с шеи пережиток пионерского прошлого — камень куриный бог, небольшой круглыш с дырочкой посредине и старательно выцарапанной буквой «В». Развязав шнурок, я с помощью отломанной на ближайшем дереве ветки смастерил игрушку. Продемонстрировав притихшей малышке принцип действия колеса, предоставил ей возможность разнообразить свои игры. Она сперва обнюхала конструкцию, затем повторила мое движение. Куриный бог послушно изобразил колесо. Обезьянка пискнула и сунула ветку с камнем за щеку.
Ее большие глаза пронзительной голубизны с любопытством уставились на меня, ожидая, что я предложу еще.
Вот только умные мысли у меня закончились.
Затянувшуюся паузу прервал далекий крик.
Моя новая знакомая встрепенулась, бросила на меня взгляд и серой молнией ринулась прочь. Ни спасибо, ни до свидания. Впрочем, чего от них ожидать — дикие люди, времена и нравы.
Спустя мгновение, прервав череду моих раздумий о стратегии дальнейшего поведения, крик повторился, но уже немного левее. Словно отвечая ему, откуда‑то из‑за моей спины раздался грозный звериный рык, полный первобытной ярости, подстегиваемой голодом и охотничьим азартом. Какой‑то из местных хищников вышел на охоту.
С перепуга я излишне резко обернулся, пытаясь увидеть опасность, и ноги мои скользнули по базальтовому щебню. Я взмахнул руками, пытаясь за что‑нибудь уцепиться — напрасно, — и камнем покатился вниз, собирая богатый урожай синяков, ссадин, ушибов, порезов, а для полноты картины жирной точкой получив сотрясение мозга.
Опираясь одной рукой о валун, прервавший мой скоростной спуск, я второй схватился за голову, которая гудела точно колокол. Перед глазами кружила стая ярких светлячков. Но вот наконец их стало меньше, да и звон в ушах затих, оставив ватную приглушенность звуков.
Рык повторился значительно ближе и с противоположной стороны, но теперь он не был неожиданным, и я сумел погасить вспыхнувшую было панику. Вместе с частью самообладания вернулась способность мыслить и действовать.
Как любое существо, не наделенное острыми когтями или зубами и непробиваемой кожей, но зато обладающее в избытке инстинктом самосохранения, я избрал в качестве способа борьбы с опасностью бегство. Зарыться поглубже, залезть повыше или убежать подальше. Зарыться некуда, да я и не крот, бегать с детства плохо приучен, а лазать по деревьям — обезьянья привычка. Впрочем, если вспомнить Дарвина и современных психологов, добавивших к его учению утверждение, что от истоков мы ушли значительно меньше, чем считал основатель теории дарвинизма, то…
На стоящее рядом дерево залезть труда мне не составит — оно разлапистое и невысокое, но я не за яблоками собрался, в нашем деле чем труднее залезть, тем лучше.
Вздрагивая от каждого звука, ежесекундно ожидая удара мощной когтистой лапы, я кое‑как взгромоздился на нижнюю ветку огромного доисторического дерева и стер с лица кровь и пот, заливавшие глаза. Пелена, застившая взор, прояснилась.
Прижав руку к кровоточащей ссадине на лбу, я ощутил жгучее покалывание, вызванное попаданием соли в открытую рану.
Рев раздался одновременно с двух сторон, совсем близко — метрах в десяти, и в треске раздвигаемого кустарника к подножию моего убежища вышли два похожих друг на друга зверя.
От разочарования я сплюнул на их грязные головы, чувствуя, как от злости и стыда начинает пылать лицо.
Но кто же мог предположить, что этот грозный рык может исторгнуть глотка такого ничтожества? До той поры я наивно полагал, что дворняжки появились сравнительно недавно — одновременно с возникновением городских свалок. Ошибочка вышла.
Ростом с пуделя, со свалявшейся шерстью, по внешнему виду напоминавшей коврик у входа в общественную уборную, местные презренные падальщики органично смотрелись бы у мусорного бака с зажатыми между лап хвостами и испуганными глазами.
Заметив меня, «охотники» подняли такой визг, что стало больно ушам. Недолго думая я выдернул из переплетения листьев сухую обломанную ветку и бросил ее вниз.
Подтвердив мое предположение об их родстве с дворняжками, звери, скуля, бросились прочь. А рычали‑то, рычали…
Уняв нервную дрожь, я начал подумывать о том, что было бы неплохо слезть с дерева. Но видимой возможности осуществить это, не изображая из себя Икара в последние десять секунд полета, не наблюдалось. Уж больно толст и гладок был ствол дерева, на который меня загнал страх. И как я только умудрился взгромоздиться на него?
Нет в жизни справедливости — где‑то вызывают службу спасения, чтобы снять с дерева кота, а тут человек сидит, как попугай на жердочке, и никто не спешит лестницу принести… Придется самому выкручиваться. Сейчас сдвинусь к концу ветки, она прогнется под моим весом, и можно будет попробовать спрыгнуть на землю — вон на те кочки.
— У‑у‑ааа!
И кого несет на этот раз?
Сверкая голым задом, размахивая зажатым в руке дрыном и напролом ломясь сквозь заросли кустарника, мимо пробежал первобытный человек. Классического образца неандерталец, точно такой изображен в учебнике истории. Массивный торс, покрытый густыми бурыми волосами, кривые короткие ноги, руки ниже колен и голова, словно кусок глины, над которой скульптор остановился на минутку, стараясь наметить общую форму, и бросил это неблагодарное занятие, предпочтя работу с более послушным материалом. Мощные надбровные дуги, глубоко посаженные глазки, квадратная челюсть, выдающаяся далеко вперед, отчего создавалось впечатление постоянного оскала на и без того довольно угрюмом лице.
На мгновение застыв подобно изваянию, неандерталец шумно фыркнул, смущенный неизвестным ему запахом, источником которого, вероятнее всего, послужил я, и бросился бежать дальше.
Убежать ему не дали.
Свистнул брошенный сильной рукой камень, и волосатый человек покатился по земле, оставляя на ветках клочья волос. Полурык‑полувой сорвался с его губ жалобой на несправедливость жизни.
В ответ со всех сторон раздалось улюлюканье, заставившее содрогнуться мое сердце. Я понял, кто охотник… и похолодел.
Неандерталец тяжело поднялся на ноги и из последних, тающих с каждым мгновением сил рванулся к пещере.
Очередной брошенный камень задел ветвь дерева и ушел в сторону.
Но особого значения этот промах не имел. Эволюция неотвратимо мчалась по намеченному пути, безжалостно расчищая дорогу будущему царю природы. Преследователи взяли беглеца в кольцо и теперь медленно, но верно сжимали его, производя при этом много шума. Сами оставались в тени деревьев, чтобы не подвергать себя ненужному риску — добыча и без того была у них в руках.
Неандерталец, не видя противника, но чувствуя его всеми фибрами своей первобытной души, издал нечленораздельный вопль и сломя голову бросился вперед.
Наперерез ему из‑за кустов выскочил голый человек с самодельным копьем.
Дерево столкнулось с деревом, раздался треск.
Взмахнув поломанным копьем, охотник с пробитым черепом рухнул на землю, обильно орошая зеленую траву алой кровью.
Мой желудок нехорошо подскочил к горлу, едва не выдав мое месторасположение.
Неандерталец, не останавливаясь, перепрыгнул через поверженного противника и ринулся дальше.
Манящий вход в пещеру так обманчиво близок — два десятка шагов, и каменные своды сомкнутся над его головой.
Шаг, второй, третий…
Мне начало казаться, что беглец оставит этот раунд за собой. Но свист сразу нескольких копий прервал стремительный бег неандертальца. Две или три обожженные с одного конца палки запутались в ветвях кустарника, одно копье скользнуло по бедру беглеца, но последнее, брошенное твердой рукой более удачливого охотника, ударило в спину, бросив тело жертвы на камни. Он упал у того самого валуна, который остановил мое падение.
Скребя пальцами по древку, неандерталец силился вырвать ненавистное оружие из своей спины, но набежавшие со всех сторон преследователи пресекли эти попытки.
Взлетел каменный топор, и я закрыл глаза, чтобы не видеть творящегося ужаса. Моря искусственной крови в фильмах ужасов и ряды безликих трупов после очередного миротворческого акта — это совсем не то. Экран телевизора оставляет душе лазейку для оправдания собственного бездействия, а здесь…
Глаза не видели, но уши отчетливо уловили хруст кости и предсмертный хрип.
До боли сжав зубы и впившись в дерево онемевшими пальцами, я силой воли заставил себя сидеть неподвижно и дышать как можно тише.
Открыв глаза, я увидел, что охотники уже собираются уходить.
Тот, кто не видел, что тут происходило, мог бы подумать, что это просто группа нудистов собралась в культпоход. Вот только тела были излишне волосаты, да лица перепачканы кровью поверженного противника.
Среди взрослых тел мелькнуло маленькое, смутно знакомое. Маленькая обезьянка проворно подскочила к телу неандертальца и, сунув ладошку в распоротое брюхо, зачерпнула остатки крови.
Один из охотников прикрикнул на нее, взмахнув рукой. Она оскалилась и убежала, на ходу облизывая пальцы.
Подобрав оброненное во время погони оружие, дикари ушли, унеся с собой свою добычу. Моего присутствия они так и не заметили. Что было тому виной — терпкий аромат крови или плохой нюх, неизвестно, но мне посчастливилось избежать их гостеприимства.
Нужно ли говорить, что, покинув дерево, при этом ободрав руки и подвернув ногу, я поспешил в родной подвал, пообещав себе заложить дверь, ведущую сюда.
Вот только не сделал этого, просто повесил соответствующую табличку: «ДИКОСТЬ ПОЛНАЯ». Это уже много позже в мои мозги закралось сомнение — а прошлое ли это? Насколько мне помнится, из одежды в то время существовали лишь травяные набедренные повязки да звериные шкуры, а моя одежда не преобразовалась ни в первое, ни во второе… Но что это могло означать, я не знаю.
Следующий разведанный мною проход — седьмая дверь слева ведет в Киевскую Русь времен князя Владимира, не знаю которого из трех существовавших, но все равно Красна Солнышка.
Здесь тоже приятного времяпрепровождения не получилось.
Сперва все шло неплохо, но после того, как на просьбу калики перехожего насчет монетки на дело богоугодное я ответил: «Бог подаст!», на меня начали плохо посматривать. А уж как колокола полдень отбили, а я не перекрестился, так сразу принялись лазутчика басурманского ловить, меня то есть. Пока к околице гнали, кольями да кулаками потрясая, много о злодеяниях своих узнал. Если весь список привести, так Золотая Орда от злости позеленеет, как жалкая медная подделка. Одних девок молодых украл столько, что почитай на все восточные гаремы хватит, еще и мне останется, а коней увел — так и не счесть. Душегуб и тать нощной международного масштаба. Наверное, меня попутали с местным Бен Ладеном.
Последняя по левой стороне дверь — это вообще врата ада. Непонятное селение, в котором верховодит местного масштаба Торквемада, которого обуяли религиозный фанатизм и страсть к огню. Всякий, кто не такой, как все, идет на костер, впрочем, обычного человека тоже сожгут за милую душу. Мало ли, вдруг он притворяется?
Наученный горьким опытом, я крестился, как все, — часто и с рвением.
Оказалось — неправильно пальцы сложены. И фраза: «Вот те крест на пузе» не очень‑то годится в качестве приветствия, когда обращаешься к святому отцу. Может, мое произношение не понравилось? Наверное, нужно было использовать латынь — да вот только не обучены… мертвый язык — это для медиков, а нам бейсик да фортран преподавали.
А ведь этот субтильной наружности мужичок в черной сутане до земли совсем не шутил про очищающий пламень костра, в котором, дескать, грешное тело сгорает, а очистившаяся душа улетает. Он истово верил, что желает мне добра. Вот только я не большой сторонник подобного милосердия, по мне так лучше флегматичный пофигизм, чем чрезмерное человеколюбие. Я могу преклонить голову перед теми праведниками, которые шли в охваченные чумой районы и помогали страждущим, пусть даже если это был всего лишь глоток воды, утешительное слово и исповедь, но не требуйте от меня почтения к тем людям в рясах, которые с именем Господа на устах и с распятием в руках благословляли толпы крещеных мародеров на уничтожение целых народов только за то, что те поклонялись иным богам, или отправляли на костер тех, кто начинал думать.
Нет, это мир не для меня.
О том, как мне удалось сбежать от бдительного ока инквизиции (раньше мне казалось, что Русь минула чаша сия — как все‑таки мы плохо знаем свою собственную историю), я не буду распространяться. И не моя излишняя скрытность сему виной, просто я дал слово молчать.
И наконец последняя из дверей, через которую я проходил, ведет в какую‑то пустыню, где лишь песок, жара и скорпионы. Первый набивается во все дыры, от второй чувствуешь себя дичью в микроволновке, а третьи в неисчислимом количестве снуют туда‑сюда, угрожающе щелкая клешнями и подергивая жалом.
Места не самые приятные для времяпрепровождения дитяти прогресса.
Если бы можно было просто приоткрыть дверь и заглянуть — так нет же. Вернее, сделать это можно, но ты увидишь обычную комнату с белыми стенами, полом и потолком. А вот если войти внутрь, закрыть за собой дверь, а затем пойти дальше, выбраться из подвала, то окажешься в совершенно ином мире. И кто знает, какую форму примет изба?
Попав в другой мир, я не могу покинуть его, пока не истекут сутки с той минуты, как я туда попал. Из‑за чего это происходит, понятия не имею. Да особо и не стремлюсь узнать. Но факт остается фактом: сколько ни ходи, ни хлопай дверьми, мир за окном не меняется. Прошло двадцать четыре часа — пожалуйста в путешествие.
И вот еще одна странная вещь: логично было бы предположить, что дверь, ведущая, ну, скажем, в царство Далдона, должна бы вывести меня и обратно… но нет. Если я войду в комнату, помеченную мною как «ЦАРСТВО ДАЛДОНА. РУСЬ СКАЗОЧНАЯ», то ничего не произойдет, поскольку она работает только в одном направлении. Ее функция ограничивается перемещением в определенную, жестко заданную точку. А именно — царство Далдона, примостившийся на околице домик, непонятного происхождения подвал.
Открыв дверь с надписью «РОДИНА МОЯ. СОВРЕМЕННОСТЬ» и черным треугольником, вписанным в красный квадрат (пометка моего предшественника), я вошел внутрь и прикрыл ее за собой.
Как‑то все буднично, обыденно даже, я бы сказал, а ведь в первый раз, пытаясь найти путь домой, я чуть не — поседел. Раз тридцать входил и выходил из двери, приведшей меня сюда. Прыгал, стучал по стенам, выкрикивал всякие «сезамоткройся», пытался настроиться методом погружения в нирвану — все напрасно, пока не решил использовать чудо русского изобретательства — поиск методом «научного тыка». Я решил начать с первой двери и двигаться по порядку, искать до тех пор, пока не окажусь дома. Однако, открыв первую же дверь, заметил одно существенное отличие — освещение. Заглянув в каждую, я установил следующее. Все комнаты освещены бледно‑голубым, за исключением двух, в одной из которых (через которую я безрезультатно ломился в течение нескольких часов) почти темно, свет тусклый, словно горит грязная лампочка в сорок ватт, да еще и в полфазы, а во второй ослепляет яркое неоновое сияние, которое время от времени подрагивает. Вот во вторую я и вошел, и, как оказалось, — не напрасно. Находясь в любом из миров — даже если не знаешь, где конкретно, — просто найди сияющую комнату, и она приведет тебя домой, но, как уже сказано, не раньше чем по истечении суток с момента прибытия.
Лишь только я закрываю за собой дверь, освещение меркнет, словно кто‑то невидимый прикрутил регулятор яркости.
Все! Я в мире, к которому по праву принадлежу: здесь я родился и вырос. Распахнув двери, направился к люку, закрывавшему вход в подвал. Глаза медленно привыкали к резкому переходу от света к полумраку.
И тут я заметил, что что‑то не так, что‑то произошло. Но что? Когда я наконец‑то уловил и осмыслил изменение, то просто остолбенел.
Вместо гуслей‑самогудов мои руки сжимали аудиоплеер, самый обычный, еще «совковой» сборки — «Электроника‑315». С пристегнутыми колонками и вставленной кассетой «СВЕМА» часовой продолжительности. Почти раритет в наши времена.
Нажав на кнопку с надписью «Пуск», я услышал те же звуки, что и из гуслей несколько минут и в то же время несколько веков назад.
Бабинки кассеты завертелись, но очень быстро остановились. Заунывный звук оборвался.
Повинуясь внезапно мелькнувшей догадке, я извлек из плеера батарейки. Так и есть — давно просрочены, срок годности истек еще при царе Далдоне (извиняюсь за невольный каламбур).
Восстановив первоначальный вид «Электроники», я бегом бросился наверх. Где‑то в «стенке» лежат запасные батарейки для «дистанционки» телевизора. Неужели моя проблема так легко разрешима?

Глава 2
МЕЧ‑КЛАДЕНЕЦ СИСТЕМЫ ТТ

Этот мир так предсказуем.
Иван‑царевич (экс‑Иван‑дурак)

У некоторых вещей есть неприятная привычка теряться как раз тогда, когда в них возникает потребность. То они болтаются по всему дому, кочуя из одного шкафчика в другой, постоянно попадаясь на глаза и этим нервируя. Терпение наконец кончается, и ты их прячешь в надежное место, дабы не пришлось искать, когда понадобятся. И вот они понадобились… Начинаешь искать — а не тут‑то было. О том, что они спрятаны в надежном месте, воспоминания сохранились, но вот место… Его, к сожалению, вспомнить не удается. Это еще полбеды, беда в том, что и отыскать «схованку» наугад тоже не получается. Все места, где, как подсказывает логика, могли бы находиться искомые предметы, оказываются битком забитыми всякими другими предметами, спрятанными до востребования. Можно найти что угодно, но не то, что нужно сейчас. Затем наступает очередь невероятных мест — с тем же результатом. А в итоге ты либо плюешь на всю затею и начинаешь ликвидировать последствия поисков, либо продолжаешь поиски и находишь‑таки нужную вещь. Причем там, где уже искал, но почему‑то не заметил. И часто — уже когда потребность в найденном предмете вроде бы и отпала.
Батарейки оказались из этого типа предметов.
Когда я, красный как вареный рак и злой как собака, вылез из‑под кровати, где копался в ящике с разным хламом, который жалко выбросить и применить негде, то в руках моих была одна лишь пыль — как неизбежная производная холостяцкого образа жизни. Тьфу‑тьфу (три раза через правое плечо).
Отряхнув колени, я махнул рукой и начал одеваться для короткой вылазки к ближайшему киоску.
Аккуратно сложив в шкаф (до следующего путешествия в сказочные края) антикварное облачение, я натянул спортивный костюм и сунул в карман портмоне. Денег там немного, но должно хватить. Если инфляция за последние несколько дней не сделала очередного витка.
Каждый раз перед перемещением в сказочное царство я взял за привычку облачаться в одеяние той эпохи. Но совсем не потому, что боюсь попасть впросак, оказавшись в неуместном одеянии, нет, об этом‑то как раз та сила, которая отвечает за соблюдение определенного баланса между мирами, позаботится — она мигом превратит мой спортивный костюм в домотканые штаны и рубаху. Но дело в том, что обратного‑то процесса не произойдет, кто его знает почему. Может, эта самая сила считает, что подобная одежда, пусть она и смотрится несколько странновато, все же вполне может быть изготовлена и местными кутюрье.
Провернув, как полагается, ключ в замке три раза, я вышел во двор.
За время моего отсутствия заметных изменений не произошло. Разве что черешню обобрали сердобольные соседи. Но при моих частых продолжительных отлучках это еще не самое страшное, что могло произойти.
Обычно во дворе любого дома в частном секторе бегает собака. Если не огромная сторожевая, как у соседа справа, то, по крайней мере, шавка‑звоночек. Мне же подобная роскошь недоступна. Ведь я одну неделю здесь, а следующую в царстве Далдона. А песик есть хочет каждый день. Конечно, можно с кем‑нибудь договориться, но друзья далеко, родственников нет, а посторонним здесь делать нечего. Чем дальше они будут от заветного подвальчика, тем мне спокойнее.
Может статься, что сегодняшнее отклонение от графика моих путешествий пойдет на пользу. Если кто‑то проследил закономерность моих появлений и отлучек, у него может возникнуть искушение поживиться без особого риска. Мне это надо?
Я не страдаю манией преследования, но тем не менее, выйдя на улицу, закрыл калитку на ключ. Лишняя предосторожность не помешает.
Вот и центр города. Вроде будний день, но народу уйма. Охватывающие площадь Ленина кольцом ларьки и крохотные магазинчики, громко именуемые мини‑супермаркетами «Товары для всех», торгуют вовсю. И всем, чем только можно. Начиная с сигарет и водки и кончая презервативами и «Carefree» — все это выставлено, выложено, вывешено и представлено вниманию покупателей самым немыслимым образом.
Но меня интересуют лишь батарейки. Хотя нет, лгу, я прикупил пару упаковок резиновых изделий, имеющих отдаленное родство с надувными шариками и совершенно неизвестных в царстве славного Далдона, как, впрочем, и в Тридевятом королевстве. Не то чтобы я питал в отношении этих «штучек» какие‑то грандиозные планы, но идейка зреет.
Про батарейки я тоже не забыл. Купил четыре золотистых цилиндрика с надписями: «Panassonik» и «Made in в America», обтянутых прозрачным полиэтиленом.
Уже собравшись уходить, я обратил внимание на занимательную сцену. Какой‑то «бич» что‑то «втирал» «божьему одуванчику». (Как все‑таки велик и могуч…) Определить пол бомжа оказалось проблематично даже с пары метров, а ближе — фи! — запах… Блеклые серые волосы, не мытые с последнего дождя, прошедшего больше месяца тому, сизое лицо с узкими щелочками глаз, проглядывающих сквозь сплошной отек, и грубая дыра рта, благоухающая перегаром даже сильнее, чем грязное тело — потом. И само тело — скукоженное, несуразное и облаченное в неузнаваемого фасона одеяние, скрывающие фигуру лучше монашеской рясы. И вот это «чудо» стоит, едва сохраняя равновесие, и пытается завязать разговор с продающей картофель бабушкой. Одного взгляда на которую хватит, чтобы отнести ее к разряду милых, добрых женщин, которые всегда вежливы и сердобольны. Этакий местный вариант матери Терезы.
— Я… — подняв палец с обломанным ногтем, многозначительно изрек «бич». — Я здеся‑а ха‑зя‑за‑ин‑нн.
Бабка лишь глянула на «это» и отвела взгляд.
Мне стало жалко ее, и я поспешил на помощь. Сказывается пребывание в царстве Далдона, где все отзывчивее — видимо, и я нахватался. Когда все вокруг бескорыстны в своем желании помочь, поневоле твой панцирь отчужденности начинает истончаться и покрываться трещинами.
— Ты, слыш мя‑а‑ня, насыпь кар‑рто‑шшш‑ечки.
Я открыл рот, чтобы посоветовать бомжу погулять, но бабулька опередила меня. Она уткнула руки в боки и послала хама куда подальше. Все это было сказано таким тоном и в таких выражениях!!! (славяне поймут, а остальные и не поверят), что у меня челюсть отвисла. Даже йоги физически не смогли бы осуществить предписание бабушки.
Бомж ретировался со скоростью, поразительной при его атрофированных мышцах и разжиженном парами спирта мозжечке.
Бабулька же переключилась на мою скромную персону:
— Чево стоишь, беньками лупаешь?! Иди куды шел, а то я быстро направлю.
— Да я…
— Чё‑ё?!
— Мне бы картошечки. Купить хотел…
— Конечно, конечно! — Метаморфоза произошла так быстро, что я не могу поверить, как такая милая старушка могла только что казаться разъяренной фурией, внушающей страх. Да… вот так и начнешь серьезнее относиться к рассказам об одержимости бесами.
Взяв десять килограммов и расплатившись, я поплелся домой, с опаской переходя улицу и пропуская мчащиеся машины. Так быстро отвыкаешь от этих скоростей…
Заменить батарейки оказалось делом одной минуты.
Нажимаю «Пуск», и гусли начинают наигрывать что‑то народно‑скоморошечье.
Мелькнула было мысль поменять кассету, например, поставить «Металлику» или «Сектор Газа», но, рассудив здраво, я решил не рисковать головой. Как‑никак, а она у меня одна — если при подсчете не принимать во внимание жаргонное название иной части тела, употребляемое в уменьшительно‑ласкательном смысле.
Отправиться назад, в царство Далдона, я смогу только завтра, а назад можно будет вернуться (если гусли не будут функционировать) только послезавтра. Очень рискованно. Если гусли подведут и у царя терпения не хватит, можно круто попасть, хотя и ненадолго. Казни у них не принято откладывать в долгий ящик. Точнее, их начало…
Там, конечно, много привлекательных моментов, но все они не стоят такого риска. Все, кроме одного. Ради него я готов рисковать. Эх, Аленушка, Аленушка, угораздило же тебя родиться царской дочкой…
Набежали, навалились воспоминания. Защемило сердце, и тоскливо так сделалось на душе, неуютно.
Озорные искорки в зеленых глазах, нежный запах ромашек в русых косах… Хм… Помню, как мы почти до утра просидели на яблоне, куда забрались, прячась от садовника. А он возьми, да и расположись на отдых именно под нашим деревом. Расстелил тулуп, обтер о штаны яблоко да откупорил бутылочку наливки. Не первую, судя по «точности» движений и сбивчивому разговору с самим собой. Аленушка испуганно прижалась ко мне, уткнувшись холодным носом в шею. Волосы ее разметались, густым покрывалом накрывая мое лицо при каждом дуновении ветерка. Щекотно и хочется чихнуть…
Отогнав воспоминания, решил заняться делом.
Извлекши из шкафчика сковородку, я в который раз удивился избирательной изменяемости предметов, переходящих вместе со мной из одной реальности в другую. Возьмем, к примеру, те же гусли — каким законом мироздания можно объяснить подобное превращение? Эйнштейновской теорией относительности? Можно, но с такими огромными натяжками, что просто в голове не укладывается. «Любой предмет, перемещаясь в иное пространственно‑временное место, приобретает присущее тому месту материальное воплощение, сохранив свое естественное назначение». Если исходить из этой теории, то не выйдет ли так, что, засунув в карман презерватив и переместившись в древний мир, где подобных изделий не существует, я по прибытии заговорю фальцетом вместо того, чтобы получить волшебное зелье подобного же действия.
При мысли об этом меня передернуло, нож слишком сильно вошел в картофелину, разрезав ее и заодно поранив мои пальцы. Морщась от боли (не потому, что терпеть невмочь, а просто так положено) и зажимая порез, я тем не менее первым делом извлек из кармана резиновые изделия, приобретенные ранее, и забросил их на второй этаж. Потом уберу в стенку.
И лишь после этого занялся обработкой раны, которая оказалась не очень глубокой.
Закончив чистить картошку, стараясь при этом не думать на опасные для нервов темы, я помыл ее, порезал и поставил жариться. Простота данного процесса явственно напомнила о преимуществах прогресса. Открыл кран — вода бежит, нужен огонь — пожалуйста, открыл вентиль, поднес горящую спичку к конфорке, и готово. Правда, существующая экономическая ситуация ведет к сокращению доступных благ цивилизации: вода по часам, веерное отключение электроэнергии и прочие неприятные моменты. Если так пойдет и дальше, то мы окажемся на уровне существования холопов царя Далдона.
Картошка подрумянилась, лучок стал золотистым, и жизнь сразу улучшилась.
Вкуснотища!
Или по‑царски: «Лепота!»
Умяв пол сковородки, я начал насыщаться и снизил темп поглощения пищи. Умиротворенный организм охватила нега, и мысли плавно перешли из зоны решения проблем в зону активного отдыха.
Однако для этого самого отдыха нужно подняться на второй этаж, поскольку там находятся все основные достижения бытовой техники двадцатого века, владельцем которых я являюсь. За исключением холодильника и газовой плиты. Телевизор, магнитофон, сто шестьдесят шестой «пень» и разная мелочь: тостер, миксер и т. д. А перенес я все это повыше по одной простой причине — при перемещении из реальности в реальность за мной следует определенная часть окружения. Сам подвал, существующий во всех мирах в одинаковом виде, если судить по моим скромным наблюдениям, и основная часть первого этажа, меняющаяся согласно обстановке. Именно та часть, которая была возведена при первостройке. Это уже позже дом оброс хозпостройками и обзавелся вторым этажом.
Все, что находится в перемещаемом пространстве, автоматически следует за мной, но в виде, соответствующем новому окружению. А если такового не окажется…
Однажды, во время одного из первых путешествий, я забыл на столе в кухне часы. Они исчезли с концами. А вот газовая плита и холодильник исчезают только в Царстве Далдона, а в настоящем времени появляются вновь.
Поскольку понять природу этих превращений я не смог, то и решил не рисковать собственным добром. Этак разориться можно.
Тяжело, конечно, с полным желудком по ступенькам лазать, но искусство требует жертв, как сказал один философ или нефилософ. А другой, если мне не изменяет память — Ленин, уточнил: «Главным из всех искусств является кино». Не мне спорить со столь авторитетными людьми.
Завалившись на диван, я включил телевизор и нашел более‑менее интересный канал.
Шел неплохой мордобойный фильм с обильной стреляниной, разбавленной рукопашкой и сексом. Занимательно и динамично, особенно рекламные вставки с вездесущими «тампаксами» и «орбитами». Многократные повторения этих роликов, причем в самые напряженные моменты боя, отбили охоту и интерес, и я погрузился в дрему. Бросая редкие взгляды на экран и слушая вполуха.
Мне понравилась основная идея фильма: у кого ствол — тот и прав. Главное — выстрелить первым.
Почему бы и нет?
После долгого лазанья по коробкам, которыми забиты антресоли, я извлек на свет увесистый сверток промасленной бумаги и кожаный ремень с кобурой.
Бумага полетела в сторону, и на мою ладонь легла холодная рукоять пистолета. От одного ощущения тяжести вороненой стали в руке сердце переполняется каким‑то необычным чувством. Словно ты прикоснулся к Силе с большой буквы, вращающей Вселенную.
Потешив свое мужское самолюбие, я сунул оружие в кобуру, рядом пристроил две запасные обоймы и положил все это на стол, чтобы не забыть взять с собой. Чем черт не шутит, может, удастся протащить его в иное измерение? А нет — так не большая потеря. Все равно он незарегистрированный и достался за здорово живешь.
Оставшееся до отправления время я провел, пассивно отдыхая. Сперва поспал, затем откушал и еще подремал. Минута за минутой — сутки прошли. Можно отправляться.
Закрыв все двери и ставни на окнах (соседи привыкли — они считают меня писателем, а что за творец без заморочек?), я нацепил ремень с «ТТ» и сунул запасные обоймы в карман. Взяв плеер, из‑за которого, собственно, и вся суета, я осмотрелся:
— Ну, пора.
Спустился в подвал, задвинул засов, подошел к двери с табличкой «ЦАРСТВО ДАЛДОНА. РУСЬ СКАЗОЧНАЯ» и открыл.
Перенос происходит мгновенно, но я все же подождал минуту и лишь затем вышел наружу.
На поясе болтается огромных размеров меч, волочащийся по полу. С ярко‑розовым рубином в рукояти. Подобные же рубины, в числе двух — равном числу запасных обойм, нащупал в кармане.
Сама рукоять меча обтянута мягкой кожей, клинок, наточенный до зеркального блеска, у самого перекрестья покрыт замысловатой вязью, в центре которой просматривается герб с двумя буквами «Т» в центре. Не совсем то, что хотелось, но посмотрим…
Оправдав ожидания, «Электроника‑315» стала гуслями.
Сейчас проверим их функциональность.
— Тру‑ля‑ля и тра‑ля‑ля, вы сыграйте для меня.
Инструмент тотчас дернулся и принялся дребезжать уже знакомый мотивчик. Незатейливая мелодия плавно и монотонно заполнила пространство подвала.
— Зар‑работала! — обрадовался я, понимая, что воля царя‑батюшки выполнена. И нет смысла откладывать явление победоносного волхва пред светлые государевы очи.

Глава 3
КОТ‑БАЮН, СКАЗОЧНЫЙ ПРАВДОЛЮБ

Цари, как богатыри: если при встрече с ними ты не лишишься головы — значит, тебя наградили.
Змей Горыныч

Хоромы царские встретили меня распахнутыми воротами и суетой сенных девок да дворовых мужиков. Они носят туда‑сюда огромные бочки и блюда со снедью и выпивкой.
Наверное, намечается небольшой раут, мелькнула у меня мысль.
И правда, в царской светлице выставили столы и в шахматном порядке расставляют на них изысканные яства.
Чего здесь только нет… Пожалуй, только отменной «совковой» колбасы серо‑зеленого оттенка и недостает. А так…
Огромные, инкрустированные серебром, златом и каменьями блюда с цельнозапеченными остроносыми осетрами и тупорылыми поросятами. Скромные, литра на два‑три, плошки с черной и красной икрой, печенью трески и соловьев.
При взгляде на подобное изобилие у меня сработало два рефлекса: рот наполнился слюной и губы сами собой прошептали: «Икра заморская, баклажанная».
Но экзотического блюда со стола Ивана Васильевича на Далдоновом столе не оказалось. Зато проворные поварята притащили целую гору солений. Огурчики, капусточка и арбузики. Причем таких размеров, каких я не видел даже на ВДНХ.
Потолкавшись под ногами суетящейся челяди, я, дабы не захлебнуться слюной, направился на поиски царя.
Где бы достать пригласительный билет?
Переходя из одного помещения в другое, я поражаюсь отсутствию стражников. Куда они могли подеваться? Столько разного люда шастает по хоромам, еще уволокут чего… Разумеется, я имею в виду не собственную персону. Меня интересует во всем этом заведении одна‑единственная драгоценность, но ее украсть непросто. Я бы сказал — невозможно. Но невозможного ничего нет. И я тешу себя надеждой осуществить когда‑нибудь похищение века.
Выйдя во внутренний дворик, я обнаружил потерявшуюся охрану. Она расположилась кольцом вокруг разливающего медовуху мужичка. Двое стражников следят за тем, чтобы он не сунул свое рыло в царское пойло. Еще четверо — за тем, чтобы этого же не сделали два первых стража, а десяток остальных ожидает на всякий случай. Вдруг подфартит глотнуть задаром.
Оставив мучеников продолжать свою тяжелую психологическую борьбу с зеленым змием, я вернулся в дом. Схватил за ухо одного из пробегавших мимо прислужников и задал вопрос:
— Где царь‑батюшка?
Парнишка пару раз лупнул кристально чистыми глазищами и ткнул пальцем в неопределенном направлении. Плюнув, я побрел на женскую половину дворца, прижимая к себе гусли — единственное спасение в случае, если меня там застукают.
Зайти достаточно далеко на территорию прекрасной половины человечества отдельно взятого дворца мне не удалось. Кривая вывела меня на царя.
Одетый в одну рубаху до колен и съехавшую на правое ухо корону, он держал за шиворот здоровенного котяру — откормленного, ухоженного. Палой масти. Шерстка так и переливается на свету.
— Отпусти, самодержец!
Царь гневно сверкнул властными очами и тряхнул своего пленника.
— Перечить мне?! — прогремел он. — Забыл, скотина глухоманьская, кто тебя от цепи освободил и выкормил?
Я ошалело вытаращился на разворачивающееся действо, пытаясь понять, что здесь происходит. То ли царь в актеры подался, то ли у него «крыша» от трудов праведных и ответственности великой течь дала.
— Отпусти! Глас народный не заглушишь.
На этот раз я смотрел царю в лицо, и поэтому могу поклясться — он рта не раскрывал. Но кто тогда? Кроме царя и меня, в коридоре никого нет. Разве что кот…
— Вот ты только посмотри на неблагодарного, — обратился ко мне Далдон. — Я ему сметанки, рыбки свеженькой, а он стихи срамные по ночам орет.
И в довесок к своим словам отвесил котяре затрещину, не забывая при этом держаться подальше от острых когтей.
Кот зашипел и сказал человеческим голосом:
— Отпусти.
Царь отрицательно покачал головой:
— Не могу, Василий, не могу. Посуди сам: отпущу я тебя — ты за старое возьмешься, по крышам лазать будешь, песни, порочащие меня — честь и совесть всего царства, орать будешь. Нет. Не видать тебе воли как своих ушей. Уж лучше я тебя в речку, с камешком на шее.
— А может, не надо?
— Надо, Вася, надо.
Видя такой поворот событий, я решил вмешаться. Не напрямую, конечно. Заступись я за царева опального кота, ему это не поможет, а мне за компанию раков кормить не хочется.
— Извините, царь‑батюшка, не велите казнить, велите слово молвить.
— Ну‑ну, молви. Голову оттяпать и опосля можно…
Я поперхнулся, но все же просипел:
— Выполнил я ваш указ, царь‑батюшка. Починил гусли‑самогуды.
— Правда? — удивился Далдон.
— Правда.
— Ох, волхв, если соврал…
— Как можно, ваше величество? Проверьте…
Я протянул гусли царю.
— Тру‑ля‑ля и тра‑ля‑ля, вы сыграйте для меня, — приказал Далдон.
Гусли исправно отозвались на приказ. Царь заметно повеселел. Он даже перестал трясти кота, который благоразумно замолк.
— Ну, волхв, уважил ты царя свово — батюшку, уважил… Проси за службу исправную чего душе хочется. Злата ли звонкого, яств ли сладких… Проси!
Гусли тем временем закончили наяривать одну мелодию и завели следующую, мало, впрочем, отличающуюся от первой.
У меня мелькнула шальная мыслишка попросить отдать за меня Аленушку, но ведь велит батюшка голову срубить — как пить дать велит.
Не знаю, до чего я додумался бы, но тут в события вмешалась третья сила. Она чинно вышла из покоев, мягко покачивая крутыми бедрами и, как положено, потупив взор. При всей кажущейся слабости, эта сила способна влиять на решения царя, равно как и на всякого иного жителя этой земли. Ну, если подумать маленько, разве устоит отцовское сердце против капризно надутых губок и кристально чистых глазенок любимого чада?
— Здравствуйте, батюшка, — нараспев приветствовала царя его младшая дочь.
Далдон что‑то промычал в ответ и попытался спрятать Ваську за спину.
Царевна, словно и не заметив поспешных манипуляций отца, приблизилась ко мне:
— Здравствуй, гость дорогой! — А глазки так и искрятся.
— И вам желаю здравствовать, царевна Алена. Для меня истинная радость и великая честь выразить свое почтение самой красивой девушке на всем земном ша… диске.
Аленушка улыбнулась и протянула руку, которую я поцеловал на французский манер, нежно коснувшись губами чувствительной кожи на запястье.
От этого прикосновения ток прошел по моим жилам, желание прижать ее к себе стало нестерпимым. Но… Даже благодушное настроение царя не помешает ему ничтоже сумняшеся казнить меня.
— Батюшка, я смотрю — гусли‑самогуды вновь играют?
— Да. Кстати… Тихо, самогуды, ша.
Инструмент послушно заткнулся.
Царевна Алена обошла отца сзади и, мягко отобрав кота, прижала его к груди и почесала за ушком.
Далдон нервно прижал к себе гусли, словно опасаясь, что и их отберут. Ему явно стало не по себе, наверное, сообразил, что я могу оказаться свидетелем того, как его решение казнить кота‑баюна будет опротестовано. И его разрывали противоречивые чувства: с одной стороны, если он отменит свое решение, то тем самым подорвет собственный авторитет, что немыслимо, но, с другой, расстраивать дочь не хочется.
Ой‑ей! Кажется, я попал. Ведь и ему известно, что нежелательные свидетели долго не живут. А уж если такая мысль посетила мои не очень закаленные в политических баталиях мозги, то царь и подавно додумается до этого.
— У‑у‑у, киса, — продолжала гладить котяру Аленка. А тот в ответ все «мур‑р‑р» да «мур‑р‑р». Вот ведь хитрая скотина! Я бы тоже замурлыкал.
— Говори, волхв, чего желаешь? Какую награду?
— Угодить вашему величеству — само по себе награда.
— Не лебези, а говори без утайки — чего душа желает.
— Царь‑батюшка, не гневайтесь, есть у меня все. А большего — и не надо.
Сам понимаю, что отказываться от вознаграждения глупо, но нет сил бороться с чувством собственного достоинства. Уж очень сильно въелся в душу лозунг о всеобщем равенстве.
Положение спасла Аленушка.
— А правда, что волхвы живут одиноко?
— Да, моя царевна, — подтвердил я.
— Батюшка, — лучезарно улыбнулась царю Аленушка, — подари баюна волхву. Все ему не так одиноко будет.
Царь мгновение раздумывал, взвешивая все «за» и «против», но подобный план сулил решение возникшей проблемы, и он согласился.
— Дочь моя, будь по‑твоему.
Она заулыбалась еще шире, озарив горницу ярким светом своего обаяния:
— Возьми, волхв, свой дар.
Я принял из Аленушкиных рук кота, ожидая, что тот будет вырываться и царапаться. Но Васька, вопреки своему свободолюбию, не был самоубийцей. Он лег в мои руки тихо‑тихо, как мышка.
— Ну ступай, — милостиво отпустил меня царь.
Я вышел из хором, крепко держа в дрожащих руках палого котяру.
Вот тебе, Аркаша, вместо злата, серебра…

Глава 4
ОБЫЧНЫЙ БЕЗДОМНЫЙ ДОМОВОЙ

Гореть всегда, гореть везде… В. Маяковский
Транспарант над воротами пожарной части

Лишь изрядно удалившись от царской обители, я начал понемногу приходить в себя. Робость отступила, проснулось любопытство. Не каждый день видишь говорящего кота… В смысле, не на экране телевизора — с наложенным звуком, — а самого настоящего, волшебного. Внешне — кот котом, а поди ж ты! Вот только крупноват, но этаких гигантов полно на различных выставках: откормленные, с ухоженной шерсткой и показной леностью движений. Их престижно выгуливать во дворе на коротком поводке.
Вот и я обзавелся котиком… Растет хозяйство.
Хозяйство тем временем успокоилось, сообразив, что казнить его не будут, и осмелело.
— Пусти на землю — пройдусь маленько. Да поаккуратнее!
Я опустил его и отряхнулся; ухоженный — не ухоженный, а вся рубаха в шерсти. Васька с любопытством осмотрел меня и ленивой трусцой двинулся вперед, задрав хвост и игнорируя тявканье уличных шавок. Последние буквально заходились в истеричном лае, но предпринимать какие‑либо более активные действия не решались — то ли из‑за своей природной трусости, то ли из‑за моего присутствия. А скорее всего, по обеим причинам сразу.
Какое‑то время из‑за шума, поднятого собаками, все прохожие оборачивались и смотрели на нашу странную процессию, но постепенно шавки выдохлись и отстали, а люди перестали обращать на нас излишнее внимание, и мы с котом завели неспешный разговор. Дорога предстоит неблизкая, а за беседой путь кажется короче.
— Скажи мне, волхв, есть у тебя коровы?
— Нет.
— А козы?
— Нет. А что?
— А овцы?
— Тоже.
— Очень плохо.
— Это почему?
— Я молоко люблю.
— А пиво?
— А кто ж его не любит?
— Так, может, за знакомство?
Кот‑баюн ухмыльнулся (по крайней мере так можно было понять его гримасу) и согласно промурлыкал:
— Само собой. С р‑р‑рыбкой.
Не откладывая дело в долгий ящик, мы свернули к ближайшему трактиру. Не бог весть что, но вполне прилично. Не то что у нас на окраине. Здесь, в зажиточном районе, значительно чище и спокойнее — меньше вероятность, что кто‑нибудь наблюет в твою кружку.
В трактире царит мягкий полумрак, едва рассеиваемый светом, проникающим сквозь раскрытые двери и окна, затянутые рыбьими пузырями; к естественному освещению прилагается и искусственное — толстые, оплывшие свечи мерцают на столах в массивных канделябрах.
Посетителей всего несколько, да и это удивительно — обычно в дневное время питейные заведения пустуют. Впрочем, в этом районе жители могут себе позволить обед в трактире. Что ж, последуем и мы их примеру.
Подойдя к пустому столику, я с опаской пристроил свой зад на лавку. Но, кажется, беспокоился я напрасно — она была чистая, относительно.
Кот Василий запрыгнул на лавку, а затем и на стол.
Надеюсь, нас не выкинут на пару. Ведь табличек, запрещающих вход с животными, нет.
Появился трактирщик. Он выпал из полутьмы и тотчас преломился в почтительном поклоне.
— Чего желаете, господин хороший?
— Два пива, — начал перечислять я, — копченой рыбки, сыра и блюдечко.
— Блюдечко? — оторопело переспросил трактирщик.
— Ну да. Такую небольшую глубокую тарелочку.
— Исполним сей момент.
Он отвесил очередной поклон и удалился, с тем чтобы вернуться спустя пару минут с заказанной снедью.
На стол опустилось два литровых кувшина с пивом, головка сыра — килограмма на полтора, копченая севрюга и блюдечко с голубой каемочкой и незабудками, нарисованными на донышке.
Я отсчитал трактирщику положенные медяки, накинул пару за расторопность и снисходительность к присутствию кота за столом, хотя нет, на столе.
Кланяясь и излучая благодарность, трактирщик удалился.
— Ну что ж… — многозначительно произнес кот‑баюн.
— И не говори, — согласился я, наливая в блюдечко пива и подвигая его к коту.
— За знакомство!
Местное пиво я пью не первый раз, но все время забываю, какая это гадость. Однако притягивает… и шибает неплохо.
Потягивая пивко и пощипывая рыбку вперемешку с сыром, мы завели разговор.
— Вот скажи мне ты, Аркаша, как святой человек…
— Какой я святой?
— Ты ж волхв…
— Да.
— А я про что? Дитя природы, любимец духов и призма астрала.
«Н‑да, — подумал я, — а котик‑то непрост…»
— Скажи мне как на духу, не страшась резануть правду‑матку, — долго ли мы будем терпеть этот произвол?
— Ты пей, — подлил я баюну, надеясь, что он замолчит. Только антицарских разговоров мне не хватало. Голову за такое снимут, только булат свистнет.
Но Ваську уже понесло. То ли пиво по мозгам ударило (сколько их там у него?), то ли так накипело на душе, что нет мочи больше терпеть…
Впрочем, какая мне разница? Главное, что его разговор начал привлекать к нам нездоровое внимание. Посетители засобирались, то ли спеша с доносом, то ли боясь обвинения в слушании крамольных речей. Трактирщик тоже начал нервничать — того и смотри выставит за дверь, если стрельцов не кликнет. Кому нравится терять клиентов? Пока что лишь моя репутация серьезного волшебника удерживала его от решительных действий.
Василий долакал пиво, подтянул рыбину к себе, вгрызаясь в нежное брюхо.
Жри, только молчи… Но молчать он не собирался.
Лизнув лапу, кот вытер усы и принялся приплясывать на столе, двигаясь на задних, а передними отстукивая такт по округлившемуся от обильного возлияния пузу.
— Ты знаешь, за что меня царь казнить хотел?
— Нам пора.
Я начал примеряться, как бы сподручнее схватить разошедшегося кота за загривок.
— Меня! И за что? За правду… Вот послушай.
Кот‑баюн топнул лапами и запел. Голос у него, должен сказать, был премерзкий. Если он орал по ночам свои песни под окном царя, то тот мог казнить его просто из нежелания слушать дикие вопли, режущие ухо не хуже скальпеля.

Царь наш батюшка Далдон,
Если трезвый — мудозвон,
Он идет — они звенят,
И чего они хотят? А еще он…

В этот момент произошло три события сразу.
Во‑первых, я ухитрился‑таки ухватить кота за загривок, хотя и заработал пару царапин и гневный взгляд.
Во‑вторых, трактирщик принял решение и, вооружившись кочергой, направился к нашему столу.
И в‑третьих, в трактир вбежал какой‑то мужичок, с головы до ног перепачканный в саже.
Он принялся сбивчиво рассказывать, что, мол, сгорела такая‑то хата, с таким‑то, который был пьян, как всегда, и посему остались от него одни косточки, да и те обгоревшие.
Трактирщик переключился на рассказчика, а я, держа вырывающегося кота на вытянутых руках, поспешно ретировался.
— И‑ик, — сказал кот‑баюн, — никакого уважения. А я… и‑ик… между прочим, достояние…
Чье он там достояние, мне узнать не довелось, поскольку в этот самый момент я перепрыгнул через большую лужу, в которой нежились чумазые свинки, и, сдается мне, правдолюб прикусил‑таки свой не в меру длинный язык.
Миновав боярские хоромы, я прошел мимо купеческого склада и углубился в район победнее, где более или менее ухоженные хаты соседствовали с откровенными халупами.
В кривом проулке моему взору предстало то, о чем рассказывал неожиданный посетитель трактира, явившийся как по заказу, чтобы спасти меня от неприятностей.
Сквозь повалившийся плетень был хорошо виден сгоревший остов дома. Вокруг печи с покосившейся трубой громоздилась куча золы вперемешку с обуглившимися бревнами. Местами зола, обильно политая из ведер перепуганными соседями (не приведи Ярило, и их хибары займутся), превратилась в грязь, однако в самом центре из‑под кучи головешек курился дымок, видимо, в глубине еще тлели угольки. Но волноваться не стоило — все затухнет само собой, сойдя на нет.
Спасши свое хозяйство от посягательства огня, соседи разошлись по своим подворьям. Что им за дело до дальнейшей судьбы погорельца? От него и осталось‑то всего ничего — горсть праха да пара костей, уличным собакам на радость.
Кот Василий потянулся и запустил когти мне в предплечье.
Я сердито встряхнул его, но это не помогло — он посапывал, что‑то мурлыча себе в усы.
Пора домой.
Но тут послышался тяжелый жалобный вздох.
Кто это может быть?
Опустив кота на землю — дрыхни, скотина болтливая! — я раздвинул доски забора и проскользнул в щель.
Вздох повторился, он шел от уцелевшей печи.
Может, жив хозяин? Укрылся в подполье и пересидел пожар…
Но все оказалось значительно проще и в то же время значительно сказочнее.
На краю печи сидел маленький человечек, весь заросший густой длинной шерстью. В шерсть набился пепел, и от этого он был похож на клубок серой пряжи.
Человечек вздохнул и вытер глаза. Пепел попал ему в нос, он громко чихнул, от резкого движения потерял равновесие и упал на груду дымящихся головешек.
— Ой!
Он забился, лихорадочно пытаясь выбраться, отчего погрузился еще глубже, а в воздух поднялась туча пепла.
Я поспешил на помощь, ухватил его за босую, весьма волосатую ногу и извлек на свет божий. Заодно и рассмотрел.
Роста в нем было сантиметров двадцать, от силы двадцать пять, правильное телосложение: пара рук и ног, голова с необходимым количеством ушей, глаз и прочих органов. Кроме того, бросалась в глаза принадлежность карлика к мужскому полу. Единственным, что это как‑то скрывало, был естественный волосяной покров на теле.
— Спасибо, — поблагодарил меня карлик.
В моей голове ролики заходили за шарики, пока я пытался определить видовую принадлежность существа. Что‑то до боли знакомое с самого детства. Вот только что? Ну точно… домовой! Если подумать, то кем он еще мог быть?
— Че пялишься?
— Да я это… — Смущенно бормоча что‑то в свое оправдание, я вынес домового на чистую землю и опустил на траву.
— А‑а, впервой, значицца, с нашим братом встретился?
— Да, в общем‑то…
— Не тушуйся, мужик, все будет путем… у тебя.
— А ты‑то как?
— Да че я? В лес подамся, к лесным братишкам, дань с прохожих собирать. Проживу…
— Нехорошо это.
— Тоже мне судия отыскался. — Домовой сплюнул сквозь зубы и уставился на меня с явным вызовом. Но что‑то в его взгляде было беззащитное, словно у загнанного зверька. Который мечтает о ласковых руках, но понимает, что это будет скорее удавка.
— Домовой без дома — все равно что человек без родины.
— Издеваешься? — Волосатик оскалился.
— Нет. Предлагаю поселиться у меня.
— Правда?
— Разумеется.
— Договорились. Жилье и пропитание я отработаю.
— Значит, пошли.
— Пошли.
Мы пролезли через дырку и остановились у мирно дремлющего кота.
— Василий с нами, — пояснил я домовому.
Тот согласно кивнул и что было мочи пнул спящего котяру под ребра.
От подобной наглости баюн проснулся и обиженно мяукнул, выгибая спину и скаля клыки.
Но домового это не смутило. Он вцепился в кошачье ухо и, выкручивая его, произнес по слогам:
— Хозяин не должен ждать. Вперед.
Может, и будет толк от домового в доме…

Глава 5
ЛИРИЧЕСКАЯ ЧАСТУШКА В СТИЛЕ РОК‑Н‑РОЛЛА

И почему мне одни шуты гороховые попадаются?
Царевна Несмеяна после очередного сватовства

Как только твоя жизнь вроде бы начинает налаживаться, входит, так сказать, в нормальное русло, сразу появляется сильный искус распланировать свое будущее, что, когда и как. Но, как правило, на этом твое размеренное бытие и заканчивается. На голову начинают сыпаться неожиданности. Чаще всего неприятные, потому что приятные не запоминаются так ярко и четко. А вот неприятности… О‑го‑го!
Как всегда, они нагрянули оттуда, откуда не ждал, и тогда, когда я только‑только расслабился.
А какое утро было замечательное…
Робкий лучик солнца пробился сквозь задернутые занавески и разбудил меня. Мягко, ненавязчиво.
Потягиваясь и сладко хрустя отложениями солей в суставах, я позволил себе понежиться в постели.
Хорошо! Мух нет, жара еще не проникла в остывшую за ночь избушку… А тут еще и кот Василий под чутким, но бескомпромиссным контролем домового принес крынку парного молока и ломоть белого душистого хлеба с тоненьким слоем масла и толстым — икры. Благо ни черная, ни красная разновидности этого деликатеса не возведены пока что в ранг изысканных лакомств и цена их не взмыла до астрономических высот.
Бочонок черной икры, притом не лягушачьей, а отборной, кило на семь‑восемь, я давеча выменял на рыбном рынке за мешок проса и чудесное зелье от колик в желудке. Что‑что, а снадобье я наловчился готовить будь здоров. И рецепт мой собственный, фирменный. Сам додумался. Отправляюсь в мой — двадцать первого века — мир, достаю с книжной полки справочник «ЛЕЧЕБНЫЕ ТРАВЫ СРЕДНЕЙ ПОЛОСЫ РОССИИ И МЕТОДЫ ИХ ЗАГОТОВКИ ДЛЯ ПОСЛЕДУЮЩЕЙ СДАЧИ В ПРИЕМНЫЕ ПУНКТЫ ГОРОДСКИХ И СЕЛЬСКИХ АПТЕК И СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЫХ ПУНКТОВ ПРИЕМА» и малую медицинскую энциклопедию; составляю список, с которым посещаю аптеку: в один пакет (тот, что поменьше) складываю современные фармацевтические препараты, а во второй (значительно вместительнее) разные травы и корешки. Затем наступает самый сложный этап приготовления чудо‑зелья: травы измельчаются посредством миксера, дозируются, рассыпаются по коробочкам с соответствующими пометками: от головы, от живота и в том же духе. Проделав необходимую процедуру, я увеличиваю чудодейственные свойства снадобья, добавляя толченые таблетки и пилюли из расчета один к пяти от рекомендованного на упаковке: люди тамошние не избалованы разными антибиотиками и поэтому более чувствительны к воздействию лекарств. Вот таким нехитрым способом я и укрепил репутацию волхва — мастера на все руки. Подумываю выйти на мировой рынок — в стенах стольного града уже тесно.
По поводу удачной торговой операции я и шикую.
Вкуснотища!
Наслаждаясь каждым взрывом вкуса на языке, я мысленно поздравил себя с удачным приобретением — домовым Прокопом. Воистину без этого маленького шустрого и домовитого (извиняюсь за каламбур) духа, или кто там он по иерархии христианской демонологии, в общем, именно благодаря его стараниям в моей избе наметился явный крен в сторону порядка и обжитости. Исчезла паутина из углов — у меня все руки не доходили вооружиться веником и пройтись по потолку. Заблестел самовар…
Кот‑баюн терпеливо дождался окончания завтрака и забрал опустевшую тару.
— А я здесь это… — начал он несмело.
— Опять? — строго спросил я.
— Да я не то… не политические…
— Уже лучше.
— Про любовь стихи.
— А что, весна на дворе? Март?
— Какая весна? — удивился кот.
— Ладно, забудь, — отмахнулся я. Не стану же я ему объяснять зависимость активности гормонов от времени года.
— Я прочитаю?
— Конечно, — милостиво согласился я, надеясь, что юное дарование ограничится чтением и не станет петь.
Не суждено было сбыться моим надеждам.
Василий притащил свою двухструнную и позвал домового.
Когда внимательные зрители заняли свои места: я на кровати, то есть без изменения дислокации, а домовой, высунувшись из‑за печи и положив косматую голову на крохотные ручки, кот‑баюн прокашлялся и ударил по струнам. Причем сразу по обеим.

На окраине лесной — глухой,
Но в стороне все же моей — родной,
Безобразие нарушило устой —
Это все любовь… Там русалочку лешак
Уж и так, и так, и так! Не подступится никак.
Ох, любовь… А она хвостом махнула,
В речку с дерева нырнула,
Упустила счастье — дура!

Вот вам и любовь…
Яростное балалаечное соло, затем лапа прижимает струны, разом обрывая музыку.
Кон Василий выдерживает паузу и кланяется.
Благодарные слушатели, то есть я и домовой, естественно, зааплодировали.
А что делать?
Васька напыжился от гордости за свое гениальное творение. Его шерсть поднялась дыбом, пасть расползлась в довольном оскале, отчего усы встопорщились, и весь его облик буквально вопил: «Хвалите меня, хвалите!».
Переход баюна от похабных антиправительственных частушек к лирике следовало поощрить. Но не сильно…
Я ограничился похлопыванием по загривку и плошкой молока.
Заодно угостил и домового. Он хукнул и залпом опорожнил кружку, затем, шмыгнув носом, выпалил:
— Хозяин, базар есть.
— Ну…
— Вы, конечно, мужик хороший, добрый, даже отзывчивый, корешок надежный…
— Спасибо.
— …. но неженатый.
— И что?
— Как что? В натуре, бабу в дом вести надо.
Я уже открыл рот, чтобы посоветовать ему не лезть в чужие дела, но тут Василий хихикнул и заговорщицки подмигнул.
— Хозяин у нас птица высокого полета. Ему царевну подавай.
— Цыц, волосатый!
— А что я? Я ничего. Сам видел, как вы с царевной Аленкой в садочке лобызались.
— Замолчи, а то на воротник пущу…
— Ой‑ей‑ей! Испугался…
— Струны порву.
— Молчу, — насупился борец за правду.
— Че, в натуре? — поинтересовался домовой.
— Угу, — подтвердил я.
— Ой, блин, засада, — схватился за голову Прокоп.
— Знаю, нелегко придется.
— Не все‑то ведомо и волхву — гласу сил природных.
— А…
— Я тут на зорьке, — начал пояснять домовой, — с соседкой трепался. То, се… Так вот, она новость сообщила, паршивую, как ноне я зырю. К телке твоей сваты нынче ночью подрулили.
— Кто? — несколько сбитый с толку обилием сленговых выражений, поинтересовался я.
— Послы буфа царства тридесятого — Кощея Бессмертного.
— Да сказки это.
— Ну не знаю… Может, и сказки, а только подвалили они ополуночи. Все в черном; кони аки сажа, лишь беньками так и зыркают, вроде как огнем полыхают. Жуть! Сказано, нечисть заморская.
— Что еще?
— Сам Кощей прибыл в карете, золотом обитой и каменьями изукрашенной. Словно фраер в лепне черном, токмо морда как у упыря, белая вся, и мослы выпирают. Советник с ним — Чудо‑Юдо. Здоровенный и башковитый.
— Что, умный очень?
— Да не… Бошек у него много, аж шесть. И все клыкасты и глазасты. Такой сожрет вместе с одежкой и лаптями и не поморщится.
— Не стоит беспокоиться, — проговорил я скорее для самого себя, — не отдаст же царь‑батюшка родное дитятко в руки урода заморского. Любит он ее.
— Так‑то оно так, но уж очень силен женишок незваный, тварь костистая. Может и войной пойти.
— А что делать? — спросил я.
— Замочить гада! — Это домовой.
— Увести невесту, — поддержал его кот‑баюн.
— Короче. Вы тут сидите, а я схожу во дворец — разведаю что к чему.
В этот момент в дверь постучали.
Прокоп шмыгнул в устьице печи — лишь сажа закурилась. Васька сунул балалайку под кровать, а сам разлегся на подушке.
Я поспешил в сени и отворил дверь.
Тотчас в хату ввалился ярыжка. Тот самый, который давеча сообщил мне о царском вызове.
— Мира и процветания вашему дому, хозяин, — приветствовал он меня, кланяясь в пояс.
Растет однако же мой авторитет.
— И тебе того же, мил человек. С чем пожаловал?
— По цареву повелению, с наказом тотчас доставить тебя, волхв Аркадий, в царские палаты.
— Случилось чего?
— А то… Беда. Побежали.
— Не спеши, сперва оденусь. Все ж не в баню иду.
— Побыстрее, прошу, поторопись.
Наспех собравшись и сетуя на то, что нет времени побриться, я вышел во двор вслед за царским посыльным.
Ярыжка утер лоб и рванул ко дворцу, да так, что только пыль над дорогой поднялась, словно из‑под копыт рысака.
Я тяжело вздохнул и пообещал себе купить коня помоложе моего Борьки, чтобы на нем скакать можно было.
Бег никогда не был моей сильной стороной. А до дворца, как ни крути, километров шесть, не меньше.
Сперва левой, затем правой. Снова левой. Правой… Жарко, однако… Левой, правой…
Раз такой срочный вызов, могли бы и карету прислать…

Глава 6
ЧУДО‑ЮДО ШЕСТИГЛАВОЕ

Раззудись плечо, размахнись рука…
Из курса подготовки молодого драконоборца

— Проходи, любимец богов, присаживайся. — Царь Далдон подхватил меня под локоть и проводил до скамьи, где сел сам и велел сесть мне.
Что ж, цари, поди, тоже люди, из той же грязи вылеплены — как нужда придавит, так тотчас становятся запанибрата.
— Чем могу служить? — поинтересовался я.
— Да так, дельце у меня к тебе есть. Сослужи‑ка ты мне службу малую, даже не службу — службишку… а я награжу по‑царски. Не обижу.
— Не ради корысти личной, а ради отечества родимого готов любой волхв голову сложить, — с жаром произнес я, пытаясь угадать, что же все‑таки царю от меня надо.
— Похвально рвение твое, волхв. Весьма похвально. — Далдон похлопал меня по плечу. — Слушай просьбу царскую. Я повелеваю тебе убедить царевну Алену выйти из своих покоев и как подобает встретить сватов и приветить жениха высокородного. А то уже не девичья робость получается, а форменный акт неповиновения власти верховной — то есть мне — выходит.
— А кто жених? — спросил я, прикинувшись валенком.
— Царь тридесятого царства Кощей Бессмертный.
— А Але… о‑а‑о… легко ли отказать таким сватам?
— В том‑то и беда, волхв, в том‑то и беда…
— Царевна против этого брака, а вы, царь‑батюшка?
— Да что ж, сердце у меня каменное?! Но больно вражина настойчив: войной грозит.
— Не нам, русичам, бояться угроз.
— Ну, не все так плохо… Жених знатен, богат… Все будет у Аленки. Поплачет, да и смирится.
— А любовь?
— Какая любовь? — отмахнулся царь. — Не царское это дело. Пускай вон селяне любовию маются по полянам да прогалинам… Ну ступай, ступай ужо… Коли чего для дел колдовских потребно, зелье приворотное добавить — только кликни кого, мигом найдут и доставят.
Я послушно поднялся и направился за невесть откуда появившейся сенной девкой.
Она зашлепала босыми ногами, лихо выписывая восьмерки литыми бедрами и размахивая тугой косой.
Сенная девка проводила меня до дверей в покои Аленушки и указала на них пальцем. Старательно потупив взор, тяжело дыша, отчего туго набитый лиф затрещал по швам, и залившись краской, она замерла, ожидая моих распоряжений.
Я осторожно постучал о резной косяк костяшками пальцев.
В ответ тишина.
Я повторил стук и окликнул хозяйку этих покоев:
— Царевна Алена, отворите, будьте любезны.
— Кто меня беспокоит? — раздался самый милый для моих ушей голос.
— Волхв Аркадий.
— Один?
— Да, — ответил я, решив, что присутствие сенной девки не считается.
Прошелестели шаги, и дверь немного приоткрылась. Я проскользнул внутрь.
Аленушка закрыла дверь на засов и лишь после этого повисла у меня на шее.
Ее губы жадно впились в мои страстным поцелуем. Я не остался в долгу. Прижав ее к себе, я ощутил жгучее касание острых девичьих грудок. Мои ладони скользнули по плечам, по гибкой спинке, легли на упругие ягодицы и нежно сжали их, одновременно еще плотнее прижимая наши тела друг к другу в попытке слиться воедино. Навечно, навсегда…
К сожалению, вечность слишком скоротечна. И хотя мы ужасно соскучились друг по другу, целоваться‑миловаться было некогда, нужно было думать о том, как предотвратить свадьбу.
— Я не могу без тебя, любимый, — шепчет она мне.
— Я без тебя тоже, — отвечаю я.
Вот так началось заседание подпольного комитета по предотвращению свадьбы.
— Значит, так. Моя маленькая девочка попробует уговорить папаню указать сватам на дверь.
Алена с сомнением качает головой:
— Уже пробовала…
— Попробуй еще, а я постараюсь убедить жениха изменить решение.
— Как? — Она взволнованно заглядывает мне в глаза.
— У меня свои методы, — уклончиво отвечаю я, думая о мече‑кладенце, оставленном в чулане.
— Будь осторожен, — шепчет Алена и целует меня.
— Это уж точно. Мне есть ради кого жить. — Я весьма циничен по натуре — достойное дитя безумного мира, но… возможно, любовь придумана кем‑то свыше, а не нами.
Снова поцелуи, еще нежнее и трепетнее.
Выпустив меня, Алена закрыла двери. Скрипнул засов, сенная девка проводила меня в гостевые хоромы. Некоторое время потолкавшись среди слуг, поскольку отчет царю о ходе переговоров с его младшей дочерью следовало предоставить после обеда, я разузнал кое‑какие подробности о предстоящем банкете, на коем будут присутствовать окромя царя и бояр и заморские гости. Столы вынесли в сад. Значит, мне туда дорога.
Миновав застывших у дверей краснокафтанников, которые в ответ на мое пожелание здоровья лихо звякнули алебардами, я нырнул в тень ветвистого дуба.
Легкий ветерок приветственно зашелестел листвой, повеяло прохладой, которой не даст ни один кондиционер в мире.
Челядь закончила накрывать столы и удалилась. Остались лишь стольник, в сотый раз поправляющий блюда и смахивающий несуществующую пыль с лавок, да я.
Подождем.
Первыми появились думные бояре. Они чинно, но кучно вышли к столам и принялись переговариваться, не имея возможности сесть до того, как свое место займет царь.
Я невольно прислушался.
— Нет на земле нашей покоя, — посетовал седовласый, в кумачовой папахе, боярин с бородой по пояс. — И где ей видеть мир, коли нет почтения к былому? В прежние‑то времена посмела бы нечисть бледнолицая к царевой дочери свататься?
— Так силен же Кощей, страх как силен, — возразил другой, с хитрыми, непрестанно бегающими поросячьими глазками и нервно подергивющимися руками. Не иначе казначей.
— Мы тоже не из навоза слеплены, — вступил в полемику моложавый боярин. — Есть сила в руках и отвага в сердцах.
— Не много проку от отваги, коли врага вдесятеро.
— А по мне, так гнать надо взашей Кощея с пугалом его да сватами.
— Легко сказать, да кто может сладить с Чудом‑Юдом шестиглавым? Он же пламенем дышит и камень в песок разжевывает. А ручищи?
— Да, страшон…
— Боязно супротив выступать, а царевна Алена обвыкнется в хоромах Кощеевых, смотришь, и крутить им начнет. Вот нам и выгода.
— Так не люб он ей… Ох как не люб, — сверкая чистыми глазами, воскликнул молодец боярского роду.
— Люб — не люб… Главное — недостатку ни в чем не будет знать. А то, что лицом уродлив да телом чахл, так свыкнется. Такова женская доля… Сама, поди, тоже не больно сдобная девка. Кто больно на ее худобу‑то позарится…
— Ты мене царевну не забижай, а то вдарю, — погрозил кулаком самый грозный на вид боярин. Косая сажень в плечах, пудовые кулаки — он выделялся среди остальных, как медведь средь ежиков.
— А что я? Я говорю, что коли породниться с царством тридесятым, так и связи торговые наладить можно. Злато и каменья, опять‑таки, там дешевле.
— За честь, не за живот радеть потребно, — возмутился молодец, чьи речи начали вызывать у меня симпатию.
Что‑то гркжнуло, бояре замолчали, и к столам вышел посольский эскорт с Чудом‑Юдом во главе.
Они высокомерно прошествовали к столу и уселись.
Бояре возмущенно зароптали, не решаясь все же вслух выразить неудовольствие поведением гостей.
Чудо‑Юдо взял кувшин вина и опрокинул в одну из своих пастей, в то время пока остальные пять голов внимательно изучали обстановку.
Наконец его взгляд упал на меня. Я ответил ухмылкой и двинулся к нему.
От одного вида усеянной острыми зубами пасти меня бросило в холод. Но я одолел страх и почувствовал небывалый подъем от собственного безрассудства.
Ко мне повернулась вторая голова.
Еще шаг.
Третья голова обратила на меня свой взор.
Бояре затаили дыхание, почуяв, как что‑то назревает.
Четвертая и пятая головы одновременно клацнули зубами и уставились на меня.
Я сделал еще несколько шагов.
Чудо‑Юдо поставил пустой кувшин и, смачно рыгнув, сконцентрировал на мне все свое внимание.
— Так вот ты какой, Чудо‑Юдо…
— Страшно? — ухмыльнулась вторая справа голова.
— Да нет, любопытно. Давно в зоопарк не ходил.
— Ну смотри, человечек. Любуйся. Мало кто жив остался, встретившись со мною на поле брани.
— А трио свое ты куда дел? Аль сбежала псина, конь ускакал, а ворон улетел?
Как видите, и мне в детстве на ночь сказки читали…
— Ворон в клетке золоченой, конь в стойле, а черный пес на цепи.
— Как же ты в путь без них отправился? Некому будет под тобой споткнуться, некому на плече встрепенуться и позади ощетиниться.
— А почему это конь мой черный споткнется, черный ворон встрепенется, а пес черный ощетинится? Нет в мире силы, на погибель мне рожденной.
— А Иван — крестьянский сын?
— Так он еще не родился, а если и родился, так на бой не сгодится: сяду задом голым — только мокрое место останется.
— Ты, Чудо‑Юдо, погоди хвалиться. Похвалялась родня твоя на мосту на Калиновом, да только головы под мостом оставила.
— Лжешь!
— Да ты че! — Изобразив самую крутую распальцовку, на которую только способен, я принялся изображать из себя «серьезного па‑ца‑на» на разборках. — Сперва шесть голов, затем, на другую ночь, еще девять, и наконец на третью — двенадцать. Всего выходит двадцать семь штук.
— Да я тебя на одну руку посажу, а другой прихлопну — только брызнет меж пальцев.
— О'кей! Сегодня в полночь на Калиновом мосту, что на речке Смородине. Здесь недалеко — любой укажет. Если не сдрейфишь.
— Я буду там, поужинаю тобой.
Все шесть пастей клацнули, все двенадцать глаз зыркнули, но я уже развернулся и отошел.
Надо бы мне еще с Кощеем переговорить — вдруг разведаю, в каком яйце его смерть. А там прием, рекомендованный женщинам как самый действенный в случае бандитского нападения, и выноси готовенького…
Но переговорить с женихом заморским с глазу на глаз мне не удалось. Он появился вдвоем с царем‑батюшкой.
Их появление отметили поклонами и радостными выкриками. Еще бы, ожидание кончилось и с минуты на минуту начнется пир.
Кощей обвел всех собравшихся немигающим взором, который хорошо вписывался в его имидж. Высокая, за два метра, и неимоверно широкая в плечах (за счет накладных пластин) фигура олицетворяет эталон солдата с точки зрения робототехники. Ни грамма лишней плоти. Вообще ни грамма. Скелет, обтянутый неестественно серой кожей и наделенный способностью двигаться. Ни свободного покроя плащ, ни огромные наплечники, ни нагрудная пластина не в силах скрыть его уродство. Или совершенство — если смотреть с другой стороны.
Царь Далдон подхватил незваного зятя под локоть и подошел ко мне.
— Это волхв наш, кудесник, избранник богов, — представил он меня заморскому гостю. Затем обратился ко мне: — Чем порадуешь?
— Благодаря вашей проницательности, царь‑надежа, избежали мы беды лютой.
— Это какой же?
— То, что поведаю я сейчас, — слова не мои, а сил небесных, чью волю не в силах постичь человеческий разум. Нам же суждено лишь покорно следовать по пути, начертанному для нас свыше.
— Вещай дале, да не лги.
— Язык волхва — лишь инструмент для изъявления воли небесной.
— Говори, — поторопил меня Далдон.
Кощей, не мигая, изучал свои ногти, делая вид, что ни до меня, ни до того, что я говорю, ему и дела нет.
— Явилось мне озарение, и увидел я предостережение. И возрадовался я вашему, царь‑батюшка, дару предвидеть невидимое и зреть немыслимое.
Царь польщенно заулыбался, а я продолжил:
— Пророчество мое слушайте. Если владыка земли тридесятой царь Кощей бросит взгляд на дочку цареву Алену — быть беде. Неугодно это силам небесным. Одного взгляда достаточно, чтобы тяжкие испытания обрушились на земли наши…
Кощей положил руку на гарду своего меча и проскрипел:
— Я решил жениться, и я женюсь. На царевне Алене.
— Нет! — выкрикнул я. — Ибо суждена тебе иная.
— Какая?
— Белая невеста — смерть!
— Я бессмертный.
— Такова воля богов. А им подвластно все.
Кощей скрипнул зубами и потянул меч из ножен.
Бояре отпрянули, гости иноземные приготовились к бою. Но Далдон ухватил Кощея за руку, приглашая за стол:
— Давай пировать. Негоже на пустой желудок вопросы важные решать. Завтра все обсудим.
— Хорошо, — разом остыл Кощей Бессмертный. — Как говорит моя племянница: «Утро вечера мудренее».
— Умная девочка, — похвалил Далдон.
— Лягушка, — прошептал я, впрочем, так тихо, что никто не услышал. А то за оскорбление особы царской крови укоротят на голову, и доказывай потом, что она действительно жаба.
Далдон прошествовал с Кощеем во главу стола и сделал мне знак удалиться. Сдается мне, он решил, что я затеял весь этот цирк по просьбе дочери.
Прежде чем удалиться из царского дворца, я пробрался в покои Аленушки, и мы переговорили о стратегии дальнейших действий.
Закрывая за мной дверь, она прошептала:
— Будь осторожен. Победи Чудо‑Юдо и вернись. Вернись, молю…
Я поцеловал ее влажные глаза, чувствуя на губах соленый вкус слез.
— …а ежели что случится, найди няньку мою — Ягу Костеногову. Она поможет.
— Все будет хорошо, — пообещал я. Верить бы в это самому…

Глава 7
МЕСТО ВСТРЕЧИ — МОСТ КАЛИНОВ

Куда, куда спешите вы, безумцы? Гораций.
Гравировка на стартовой ракетнице

Конь, несущий меня на своей спине, несмотря на свою массивность, идет легко и быстро. Его огромные копыта с силой впечатываются в утоптанную землю, оставляя глубокие выемки и вьющуюся следом пыль. Благо легкий ветерок дует в лицо, да и скорость моего скакуна весьма и весьма приличная. Если погода не испортится, на что намекают надвигающиеся с севера темные груды туч, и не пойдет дождь, то до Калинова моста я доберусь засветло. Останется время осмотреть окрестности и приготовиться к поединку.
Подумав о предстоящем бое, начинаю припоминать — все ли я учел, не забыл ли чего в спешке? Верный конь, острый меч, прочный щит, крепкая пика, надежная кольчуга и отчаянная решимость победить. Последняя, правда, тает, как снег под яркими лучами солнца.
Одно приободряет — бросая вызов, я не думал, что буду так хорошо подготовлен к бою.
На выходе из ворот царской усадьбы меня перехватил паренек. Он поклонился в пояс и сказал, что его хозяин желает помочь мне в моем почетном начинании и с этой целью просит проследовать за ним, проводником, в оружейную комнату и выбрать любое необходимое мне оружие. Так я стал владельцем прекрасной двухслойной мелкозвенной кольчуги. Легкая, эластичная, на голову набрасывается капюшоном, она плотно облегает торс и свисает по самые колени, и при этом почти не сковывает движений. Прочностью же она не уступит и цельнокованым доспехам — по крайней мере, в этот клялся оружейный мастер.
По тому же принципу я выбрал и остальное снаряжение: длинную пику с железным наконечником и круглый щит, представлявший собой деревянную раму, обтянутую грубой воловьей шкурой и обитую бронзовыми бляхами.
От предложенного меча я отказался. С моим кладенцом будет мне надежнее.
Поблагодарив неожиданного помощника и велев передать его хозяину мои самые искренние заверения в том, что народ не забудет его вклада в дело мира, я распрощался и пошел к себе в хижину.
Там извлек из тайника пару ножей из нержавеющей стали и направился к кузнецу Вакуле — осуществлять бартерную сделку. Я ему дал ножи, а он мне своего коня и обещание присмотреть за Борькой, если меня какое‑то время не будет в стольном граде.
При первом взгляде на этого заросшего густой шерстью великана я испытал чувство сильной неуверенности. Как заставить его повиноваться моей воле? Я сам не обижен как ростом, так и шириной плеч, но на фоне коня выгляжу букашкой. Чтобы потрепать его по холке, нужно вытянуть руку вверх по максимуму, а забраться с земли — это вообще из области фантастики.
— Ну что, сивка‑бурка, зададим Чуду‑Юду перцу во все шесть пастей? — спросил я своего коня. Но он в ответ даже не заржал, лишь повел ушами, пытаясь уловить интонацию, и резво припустил, радуясь свежему ветру и стелющейся под копыта дороге.
Долго ли, коротко ли — так местные измеряют расстояние, — наконец приехали мы к Калиновому мосту.
Спешившись, я привязал скакуна к молоденькому дубку, росшему недалеко от места предстоящего поединка. Пусть отдохнет, пощиплет травки, а я пока осмотрюсь и разомну затекшие конечности.
Река Смородина, прячась за осокой и камышом, сплошь покрывающими ее берега, несет свои воды с севера на юг, затем делает поворот на девяносто градусов и устремляется на запад, с тем чтобы влиться в море‑океан. Там, по преданиям, у самого берега лежит огромный кит. Его спина поросла лесом, местами крестьяне его выкорчевали, разбили поля и построили деревни. И не одну, а целых три. Но главная достопримечательность чудо‑острова — это парк с фонтаном. Маленький мальчик потрясающих размеров стоит, прогнувшись и зажав в руке свою гордость, которую не нужно доставать из широких штанин в связи с полным отсутствием оных, и, направив ее вверх, орошает прилегающие окрестности струей живительной влаги. Вторая рука мальчика в этот момент занята тем, что усердно ковыряется посредством указательного пальца в сопливом носу. В довершение композиции лицо мальчика озарено столь радостной улыбкой, что невозможно удержаться от ответного движения уголков губ вверх.
Это все истинная правда, если кто‑нибудь не набрехал. Народ это может… и любит. Его хлебом не корми, дай водки попить да байки потравить. Не верите? У меня спросите…
Проверив надежность крепления бревен, составлявших настил моста, я удостоверился в его надежности и со спокойной душой решил подремать часок, а лучше пяток. Ориентируясь по солнцу — сейчас часов шесть‑семь, значит, до полуночи еще далеко.
Чудо‑Юдо — боец опытный и вряд ли примчится на поединок раньше времени.
Не будь рядом моего коня‑великана аспидно‑черного цвета с белой, как снег, гривой и такими же «носочками» на ногах, я не решился бы заснуть. Чудо‑Юдо такой тип, что проткнет спящего и не одним из двенадцати глаз не моргнет.
— Знаешь что, конь мой белогривый?
Вместо ответа он фыркнул и ткнулся влажным носом мне в лицо.
— Назову‑ка я тебя Ураган. А? По‑моему, звучит. Был ты у нас конь простой, а станешь волховской.
Я скормил новоокрещенному скакуну горсть сахара и, завернувшись в плащ, лег на землю — подремать.
Где‑то перекликаются лягушки, в ветвях попискивают, готовясь ко сну, птицы, а я таращусь на пасмурное небо и не могу уснуть. Понимаю, что надо, а не могу. Так и пролежал до темноты.
Немного поморосил дождь. Поднялся ветер и разогнал темные тучи, открыв взору звезды. Одна за другой они загораются на небосклоне и подмигивают мне.
Время медленно, неощутимо, но неотвратимо скользит по своему руслу, проложенному из бескрайнего вчера в бесконечное завтра.
Так и не заставив себя подремать, я решил по крайней мере перекусить. Сам процесс поглощения пищи преисполнен магического символизма бытия. Победа над голодом подобна победе над жестоким противником.
Или ты его, или… То, что произойдет после, во втором случае, тебя уже не будет волновать ни в малейшей степени. Мертвым мирские проблемы до лампочки, или что там по ту сторону бытия?
Отложив недоеденный ломоть хлеба, я смахнул с кольчуги крошки и направился к мосту.
Ураган тряхнул головой и вопросительно заржал.
— Тихо, тихо, — успокоил я его. — Все хорошо. Я пройдусь немного, мышцы разомну.
Мои шаги гулким эхом пронеслись над рекой, едва я ступил на бревна Калинового моста.
Испуганная жаба сломя голову прыгнула в реку, оставив расходящиеся по поверхности круги, относимые ленивым течением.
Зашелестели камыши.
Я напряг зрение, пытаясь рассмотреть происходящее. Может, Чудо‑Юдо сбился с пути и ломится напрямик? Ан нет! Мелькнуло белесое тело русалки, обвитое руками водяного. Не разжимая объятий, они выбрались; на берег и поспешили в ближайшие заросли ивняка.
— Удачи вам, — прошептал я вслед водяной паре и поднял взор вверх, к безликому диску луны.
Пора бы моему супротивнику появиться, не всю же ночь мне здесь торчать.
Дойдя до противоположного берега, я медленно пошел обратно, стараясь наступать на каждое бревно не больше и не меньше одного раза, считая при этом шаги.
— Раз шажок, два шажок…
Где‑то далеко залаяла собака, ее брехню подхватили другие и разнесли по всему краю.
— Двенадцатый шажок, тринадцатый…
Бревно под моей ногой слегка просело. Наверное, подгнило?
— Тридцать седьмой шажок…
Выпрыгнула рыбина и вновь ушла вглубь.
— Сорок первый… второй… третий…
Да что же Чудо‑Юдо не едет!? Всю ночь мне его ждать, что ли?
Пятьдесят шестой шажок. И наконец последний — пятьдесят седьмой. Все бревна пересчитаны.
Чтобы чем‑то отвлечься, я принялся расчесывать гриву моего коня.
Но то ли из‑за моего нервного состояния, то ли из‑за врожденной лохматости Урагана мое начинание, вопреки стараниям, не принесло сколь‑нибудь заметного результата. Грива как торчала во все стороны, так и осталась торчать. Плюнув, я засунул щетку в седельную сумку и вернулся на мост.
Секунда цепляется за секунду, минута за минуту, время едва ползет.
Меня охватила дикая зевота, и, чтобы унять ее, я зачерпнул воды и умылся.
Полегчало.
Спустя какое‑то время я заметил, что небо на востоке начало светлеть.
И вот наступило утро…
А Чудо‑Юдо так и не приехал на ристалище. Ждать дольше смысла нет — нужно возвращаться в стольный град и искать способ отвадить настырного Кощея.
Используя пенек в качестве помоста для восхождения на коня, я забрался в седло и тронул уздечку.
— Но‑о‑о, родимый!
Ураган поспешил оправдать свое новое имя.
Лишь ветер засвистел в ушах, да земля, отсыревшая от обильной росы, брызнула комьями из‑под копыт.
Во время путешествий — а путешествовал я в основном один — я научился коротать время, общаясь с самим собой. Лучшего собеседника не найти: всегда выслушает, не перебьет, и вообще… Но есть один недостаток в подобном общении. Когда в голову лезут разные не очень приятные мысли и на сердце давит непомерная тяжесть, хотелось бы поболтать о какой‑нибудь ерунде, отвлечься, но с самим собой этот номер не пройдет. Засевшая в черепной коробке мысль постоянно всплывает, сколько ни топи ее в глубинах сознания.
Что можно сделать, чтобы Аленушка стала моей? Что… что… что???
Сотни самых бредовых идей лезут в голову, будоража воспаленное сознание блеском несбыточных планов. Но ничего лучшего, чем следовать первоначальной схеме, пусть пока не до конца ясной мне самому, пусть несколько путаной, так и не нашлось. Ладно, попробуем именно таким путем помешать сватовству Кощея Бессмертного. Или, может, как‑то по‑другому?
Взвешивая и отбрасывая «за» и «против», я так и не пришел к какому‑то определенному решению, но занял время, а Ураган между тем выполнил свою миссию — доставил меня в столицу аккурат к полднику.
Поставив коня в стойло рядом с Борькой, который недовольно скосил глаза, поняв, что его безраздельное властвование закончилось, я снял поклажу и седло. Затем наполнил кормушки овсом и поспешил в хату — время и самому подкрепиться.
Переступив порог, я удивился отсутствию встречающей делегации.
— Эй, Василий! Прокоп!
Что ж, пройдем дальше. Посередине гостиной я увидел кота в мешке, вернее, увидел‑то я мешок, но по возне в нем догадался о потенциальном его содержимом.
— Да что за…
— Хозяин, полундра! — что было мочи заорал домовой, высовываясь из‑под комода.
Но было поздно. Движение за спиной я почувствовал, а вот повернуться не успел.
Что‑то заломило руки за спину и врезало по затылку.
Все обозримое пространство озарилось шикарным фейерверком, затем полная темнота и… Звука падения своего тела я уже не услышал.

Глава 8НЕПРИЯТНОСТИ ИДУТ КОСЯКОМ

В сказках, хороших сказках, невесту всегда похищают до свадьбы, чтобы дать жениху шанс подумать: «А оно мне нужно?» А поскольку главный герой чаще всего дурак… выводы делайте сами.
Циник

Есть что‑то общее в ощущениях, которые испытываешь при глубоком и жестоком похмелье и когда приходишь в сознание после отключки вследствие удара тупым тяжелым предметом по голове. Та же ноющая боль в затылке, похожая неповоротливость мыслей и чувств и неизменное онемение затекших мышц. Но при похмелье мозг понимает, что болезненное состояние понемногу отступит и жизнь войдет в привычное русло до следующей оказии, а очнувшись после насильственного погружения в тонкий срез между жизнью и смертью, ждать чего‑то хорошего — смешно. Никто не станет просто так бить тебя по многострадальному хранилищу разума без определенной цели. А цель эта может быть только либо мерзкая, либо очень мерзкая. И тебе, когда очнешься, предстоит узнать причину твоего нерадостного положения. Опять‑таки при похмелье первопричина хорошо известна, средства борьбы с последствиями тщательно изучены как народными умельцами, так и медицинскими учреждениями. Изучены, многократно проверены и даже нашли отражение в скрижалях мировой мудрости. Если кто‑то думает, что выражение: «Клин клином вышибают» означает некий техническим совет, — он ошибается. А что делать в моей ситуации? По большому счету остается только терпеливо ждать, надеясь на лучшее и страшась худшего…
Печальная перспектива.
От жалости к самому себе я издал скорбный стон. Даже не стон — стенание, коему позавидовало бы самое родовитое и уважаемое английское привидение.
Сам себя не пожалеешь — никто не пожалеет.
— Кажется, очнулся, — предположил чей‑то голос.
— Пни — узнаешь, — посоветовал второй — мерзкий, он мне сразу не понравился.
— А коль даст в нос? — поинтересовался первый.
— Дам. И еще как, — подтвердил я, открыв глаза. Затем вновь закрыл. Еще открыл… Никаких перемен.
То ли я ослеп, то ли вокруг кромешная тьма.
— Кто здесь?
— Я, — отозвался первый голос.
— И я, — второй.
— Значит, и я, — присоединился к ним я.
— Может, и так…
— А может, и нет…
— Что может? — я влез в их спор, пытаясь завязать более содержательную беседу.
— Может быть, ты и здесь, а может, и в другом месте, — любезно пояснили мне. — Твой голос здесь — поскольку мы его слышим, а остальное — утверждать, что оно есть, не видя — глупо. А может, остального и нет вовсе?
— А что ты пнуть хотел? — полюбопытствовал я.
— Н‑да, мог облом случиться…
Голоса замолчали, и я решил, что они обиделись, но, когда раздался шорох и что‑то врезалось мне под ребра, я понял — они провели эксперимент по определению наличия или отсутствия у моего голоса тела.
— Ай! Больно же! — возмутился я и попытался достать обидчика кулаком, но в темноте промахнулся и врезал в каменную стену. — Ой!
— Тело есть, — констатировал первый голос.
— Везет, — позавидовал второй.
— Ты кто? — поинтересовался первый. — Как звать‑величать?
— Волхв Аркадий.
— Кудесник, — уважительно отозвался голос из темноты, но очень тихо — на грани слышимости, так что определить, кому он принадлежит, было невозможно.
— А как вас зовут?
— Трое‑из‑Тени мы.
— Ничего. Фамилия как фамилия. А по имени‑отчеству?
— Гнусик, — представился обладатель мерзкого голоса.
— Пусик. Очень приятно познакомиться.
— Взаимно.
— Угу. Можно представить…
— Где я? — Мне захотелось определить свое местонахождение, тем более что от этого зависела моя жизнь.
— Здесь.
— А здесь — это где?
— Ну ты тупой. Здесь — это здесь, а не там или там.
— А что я делаю здесь?
— Да мало ли, темно — не видно.
Подобные ответы лишь больше запутали меня, да и боль в голове забилась с новой силой. Пора кончать с этим цирком.
— Как отсюда выйти?
— А чем здесь хуже, чем там?
— Мне нужно быть там, а не здесь.
— Тогда другое дело.
— И как мне выйти?
— Через дверь.
— Логично. — Я встал на ноги и принялся ощупывать стену в поисках двери. Судя по оказанному приему, мне повезло очутиться в компании психов, поехавших на разной философской мути.
С одной стороны, это может быть хорошим знаком — меня не считают политическим, что значит — больше шансов выжить, но с другой… дураков на Руси испокон веков любят, но столь же жестоко и бьют.
Главное — не наступить на моих собеседников, а то крику не оберешься.
— Эй, Трое‑из‑Тени!
— Чаво?
— Поберегись.
— Ты что, воздух решил испортить?
— Нет. Боюсь наступить.
— На кого?
— На кого‑нибудь из вас.
На это предположение владельцы голосов ответили диким хохотом.
— Интересно, как у тебя это получится?
Ответить на этот вопрос я не успел, поскольку скрипнул засов и дверь отворилась. В образовавшийся проход просунулась рука с факелом, а следом бородатая морда.
— Тень! — раздался сдвоенный крик у меня за спиной, но, когда я обернулся, болезненно щуря глаза, в тесной камере никого не было. Кроме меня — ни души.
Вот это меня тюкнули: я сам с собой начал разговаривать. Так и на «дурочку» можно попасть.
— Эй, волхв! Особого приглашения ждешь? Давай выходи, — заорал стражник. — И смотри без своих штучек, а то… как звездану промеж ушей.
— Понял. Никаких попыток бегства.
— То‑то.
Он вывел меня из подземелья. Щурясь от яркого солнца, я осмотрелся и присвистнул от удивления — предо мной возвышался царский дворец. Это была неприятная неожиданность. От Далдона такого гостеприимства я не ожидал.
— Шевелись! Царь‑надежа заждались, — грозно, но с оттенком почтения, прикрикнул стражник, понимая, что царская натура переменчива — то гневится, то лобзает троекратно…
Я послушно последовал в указанном направлении, в царскую приемную, сопровождаемый почетным эскортом из царских стрельцов с алебардами наперевес.
На троне, как и следовало ожидать, восседает царь в окружении четырех стрельцов с луками на изготовку. Рядом, на примитивном кресле, сидит Кощей, а у него за спиной стоит Чудо‑Юдо.
Трус поганый!
— Что же ты, Аркаша, супротив царя сваво заговор затеял? Аль я тебя не привечал, аль не лелеял аки дитя родное? — Царь осуждающе покачал головой.
— И в помыслах, царь‑батюшка, не было у меня высказывать непочтение к вашей царственной особе. Токмо о делах царских да об отечестве радею и помыслы имею.
— То все слова, — отмахнулся Далдон. И вдруг завопил: — А ну говори, изменник, куда царевну дел?
— Какую? — спросил я, чувствуя, как у меня все внутри холодеет и предательская слабость растекается по телу.
— Не юли! — Царь топнул ногой и стукнул о пол скипетром. — Где царевна Аленка? Признавайся!
— Она что, пропала?
— Врет он! — взревел Кощей, который Бессмертный. — Украл мою невесту и измену против трона замышляет.
— Не по тебе ягодка расцвела, — отпарировал я.
Кощей схватился за меч, Чудо оскалил все шесть крокодильих пастей, я же стал в боевую стойку рукопашного боя. Хотя мой кладенец и не забрали, но и достать не позволят, вмиг утыкают стрелами. А вот бросить нападающего через себя я, пожалуй, смогу, если раньше не прибьют… не зарубят… не задавят… и не загрызут.
Но драки не получилось. Далдон взмахнул рукой, и заморские гости сели на свои места.
— Не гневи меня, волхв. Скажи, где царевна, и разойдемся миром, а…
— Да не знаю я.
— Не перечь царю. — Далдон даже подпрыгнул, отчего корона слетела и закатилась под трон. Пока ее искали и водворяли на место, я попытался вникнуть в суть происходящего, но мне не дали.
— Кажется, не повезло нам с хозяином. Надолго его не хватит, — раздался за спиной знакомый по камере голос.
Я обернулся.
Никого.
Опять звуковые галлюцинации…
Может, это защитная реакция организма? Моторные рефлексы инстинкта самосохранения человека двадцатого века? Сумасшедших принято лечить, а не сажать на электрический стул. Впрочем, динамо‑машину здесь не изобрели, а для казни с успехом используют обычную, слегка заточенную палку — кол. Как видим, процесс тот же, как, впрочем, и результат. Посадили — и готов жмурик.
— Не хочешь по‑хорошему говорить — на дыбе скажешь как миленький, — решил царь Далдон.
Кощей одобрительно закивал головой, звеня доспехами и хрустя позвонками.
— Царь‑батюшка, да за что?! Не знаю я, где царевна! Не было меня в городе. Как давеча пополудни ускакал к Калиновому мосту, так и вернулся аккурат к горячей встрече. И бояре слышали, как я договаривался с Чудом шестиглавым о бое‑поединке ратном.
— Договаривался — это хорошо, — согласился царь. — А почему не было тебя на мосту в урочный час? Гость заморский тебя всю ночь там прождал. Так что, братец, не юли, а ответ держи: где царевна?
— Брешет Чудо, не было его на мосту.
— Не сознаешься, — понял Далдон. И крикнул страже: На дыбу его. В пытку, а узнать, где царевна.
Меня схватили под руки белые и поволокли во двор.
— Отпустите, изверги! — взвыл я, но напрасны стенания жертвы — нет жалости у палача, один профессионализм.

Часть II
ТРОПАМИ НЕХОЖЕНЫМИ, ПУТЯМИ НЕИЗВЕДАННЫМИ

Глава 9
ДЕЙСТВУЮ СОГЛАСНО ПРИНЦИПАМ КОЛОБКА

Было: мертвый герой, живой трус.
Есть: герой забыт, трус в обход, но добился своего.
Будет: И куда нас приведет естественный отбор?

Желания оказаться на дыбе у меня не возникло (к чему бы это?), да еще и голоса за спиной начали стращать ужасами допроса. Поэтому не мудрствуя лукаво я решил «сделать ноги». Говоря попросту — убежать.
Где‑то неподалеку сенные девки завели песню. Печальную, про несчастную любовь. Он ее любил — она умерла. Он другую полюбил, ее разлюбил — она ожила. Дальше море крови и вой упыря. Простая житейская история, рассказанная незамысловатым языком.
Если бы мне не нужно было спешить — ей‑ей, дослушал бы до конца, чтобы узнать‑таки, чем там все закончилось.
Не успели меня вывести во двор, как я начал действовать, направив все мысли на то, чтобы выскользнуть из рук стражников и оторваться от возможной погони.
Два стрельца за спиной, два у дверей в царскую светлицу, еще несколько бродят там и сям, и, наконец, караульные у ворот.
Через ворота не пробиться, а вот через забор…
Резко присев, я с полуоборота впечатал кулак в солнечное сплетение ближайшего конвоира, затем нырнул под пику второго и толчком в подбородок ударил его головой о стену.
Пика упала на землю и затрещала под весом осевшего без чувств стражника.
Один из прогуливавшихся краснокафтанников заметил нездоровую возню и кинулся в свару.
— Стой!
Я не стал ждать его, а рванул изо всех сил к забору.
Брошенная сильной рукой пика пролетела в полуметре от меня и жадно вонзилась в деревянный настил.
Только бы успеть!
Штурмовать трехметровую стену из бревен бессмысленно, но если подойти с умом…
Ухватившись за резной водосток у самого угла строения, я подтянулся и проворно залез на крышу какой‑то пристройки. Хрустнула под пятой черепица — будет теперь в дожди протекать крыша. Оттуда перепрыгнул через забор, угодив в придорожную канаву — перепачкался с головы до ног, но ничего себе не отбил и не сломал.
Пока стрельцы, охранявшие ворота, смотрели, что происходит во дворе слободы, я со всех ног бросился прочь, слыша за спиной подбадривающие крики.
— Выноси, родимый!
— Поднажми маленько!
Если я и сошел с ума, то разобраться с психическими проблемами можно будет позже, а сейчас нужно спасать жизнь самого дорогого мне человека — меня родного.
Удалившись от дворца почти на километр, я сбавил темп.
Кажись, оторвался.
Но ненадолго.
Послышался собачий лай, поднявший на уши всех местных псов, отчего столица огласилась многоголосым хором. Озабоченные лица замелькали над заборами.
Преступник почти не имеет шансов скрыться на улицах, всякий прохожий поспешит повязать его, исполняя свой гражданский долг. Не корысти ради, а для порядка. Меня же не трогают — кто‑то опасается магической силы, кто‑то помнит, как я лечил его или его близких…
— Хана… — констатировал звуковой симптом моей шизофрении. — Сели на хвост.
— Эти из‑под земли выкопают, — поддержал его гнусавый собрат.
— Прорвемся, — решил я и бросился бегом к ближайшему ручью. Все‑таки не прошли даром уроки выживания, полученные в детстве при просмотре патриотических фильмов о Второй мировой.
Достиг я проточной воды значительно раньше преследователей, не мешкая ни секунды, прыгнул с крутого склона в воду и поплыл по течению, старательно загребая к прибрежным зарослям.
Мой прыжок в воду видели два гуляющих пацана, они наверняка укажут преследователям нужное направление. Поэтому нужно выбраться на берег как можно тише и незаметнее и так, чтобы собаки, которых пустят по обоим берегам речки, не взяли след.
Меч изрядно мешает и тянет ко дну, но его я не брошу (и совсем не потому, что «он хороший», а потому, что может пригодиться, хотя бы как символ устрашения), а вот от одежды освободился. Жаль кольчужки, но жизнь ценнее.
Окончательно выбившись из сил и вдоволь наглотавшись воды, изрядно пахнущей помоями и тиной, я остался в одних семейных трусах в горошек и с мечом на поясе. Чтобы железяка не путалась в ногах, я переместил ее за спину, молясь, чтобы кожаный ремень не выскользнул из мокрых рук во время этого акробатического номера.
— Чем это он там занимается? — поинтересовался голос, представившийся в камере как Пусик.
— Все едино голову ему снимут, как ни дергайся, — изрек Гнусик.
— Заткнитесь! — посоветовал им я, глотнув при этом водицы.
Достали, оптимисты бредовые.
Отплевываясь, я продолжил движение вперед, радуясь, что не поплыл против течения. А так — помаленьку я плыву, помаленьку река несет, а расстояние растет и растет. Вот и околица показалась. Значит, людей на улицах поменьше и всяких оврагов и овражков побольше — легче прокрасться. К тому же вечереет.
Но собаки не отстают — их лай непрестанно преследует меня, гулко стелясь над водной гладью.
Мелькнув серебряным боком, из воды выскочил крупный карп и, пролетев над моей головой, с плеском ушел в глубину. Красавец — первостатейная жареха вышла бы.
От долгого пребывания в воде тело начинает коченеть, мышцы болезненно ноют и сил совсем не осталось.
Только утонуть не хватало… на пустой‑то желудок.
Я уж решил было выбраться на берег и найти какое‑нибудь укрытие, когда увидел медленно приближающийся мост.
План созрел в один миг.
Сняв меч, я перевязью примотал его к ножнам и приготовился использовать как багор.
Что‑то холодное ткнулось мне в ноги и испуганно отпрянуло.
— Фу‑ты, гадость какая!
Голос за спиной испуганно пискнул как‑то уж очень по‑женски… словно воспитанница института благородных девиц при виде мыши.
Расслабившись, я погрузился в воду, оставив снаружи лишь, как выразился бы Пятачок, один пятак, чтобы можно было дышать.
Давая мышцам отдохнуть и сводя к минимуму опасность быть замеченным с берега, я позволил течению вынести меня к мосту.
Лай приближается, или это только мне кажется?
Спасибо строителям, которые построили мост так, что его нижние бревна, на которых, собственно, держится вся конструкция, расположены в полуметре от уровня воды.
Оказавшись под мостом, я принялся лихорадочно действовать: выскочив из воды, насколько позволила сила земного притяжения, зацепился перекрестьем меча за продольную балку и выбрался на одно из бревен.
Распластавшись на шершавой поверхности, я осмотрелся. Заметить меня с берега и с моста невозможно. Остается надеяться, что погоня не сообразит проверить извечное убежище бомжей всех времен и народов. Помнится, даже Незнайка побывал в подобном «тайничке» во время своего путешествия на Луну. Главное — не выдать себя неосторожным движением. При моем теперешнем «везении» меч запросто может булькнуть в реку, а я могу чихнуть.
От подобных оптимистических мыслей меня прошиб озноб. А тут еще и сквозняк начал чувствоваться. В общем, замерз я основательно.
Шум погони был пока не очень близок, поэтому я решился на одно маленькое действо. Вылив из ножен воду, снял с себя единственную уцелевшую деталь туалета, и, отжав ее, вытерся сам и протер бревно, на котором лежал. А то — не приведи господи! — будет капать и привлечет внимание.
Одеться я не успел — появились преследователи. Как и следовало ожидать, они двигались параллельно, по обоим берегам реки. Десяток стрельцов со сворой псов, рвущих поводки и роющих носами землю.
Сердце испуганно рванулось в пятки, живот свело в тугой узел. Тело покрылось гусиной кожей, и меня начала бить мелкая дрожь — разве что только зубы не клацали.
Так и свалиться недолго…
Преследователи тем временем добрались до моста и остановились передохнуть. Стрельцы остались, где стояли, а проводники со своими псинами сошлись на середине моста, чтобы о чем‑то посовещаться.
Кинологи допотопные. Шли бы себе дальше…
Заскрипело дерево, и на меня посыпалась труха и противная мелкая живность.
Я затаил дыхание.
Зашуршали лапти и зацокали когти: проводники устроили встречу на Эльбе как раз у меня над головой.
Собаки принялись рыскать вокруг, что‑то вынюхивая.
Я похолодел от дурных предчувствий, и, как назло, в носу засвербело. Вот уж не знал, что у меня аллергия на собачью шерсть. Раньше вроде не было.
«Теперь будет», — успокоил внутренний голос.
Секунды растянулись в вечность, а ритм сердца, наоборот, убыстрился. Кровь зашуршала в ушах, в глазах потемнело, и я едва не свалился в реку. Благо вовремя сообразил, что причина помутнения рассудка в длительной задержке дыхания. Так со страху и умереть можно.
Пока я пытался насытить легкие кислородом и при этом не издать ни звука, проводники о чем‑то договорились и, каждый со своей сворой, вернулись к стрельцам. Шум затих вдали, и я смог спокойно вздохнуть. Кажется, пронесло.
Погоня двинулась прочь, оставив меня лежать в полном изнеможении, прижавшись голым пузом к шершавым бревнам.
Пережду до темноты, а там буду выбираться из стольного града в более безопасные места.
— Смотри, Пусик, а наш‑то не полный дурак, — раздалось за спиной.
Я, изогнувшись, посмотрел назад, но там никого не было.
— Да он просто молодец! — согласился Пусик. У меня устойчивый психоз.
— Я схожу с ума, — сказал я самому себе. И добавил: — Или уже сошел.
— Да ты чё, мужик? — возмутился Гнусик. — Расслабься.
— Я их слышу, но их нет.
— Каво это нет? — возмутились в унисон Трое‑из‑Тени.
— Вас нет.
— Ну ты даешь! Это меня‑то нет?!
— Вы плод моего воображения.
— Ах ты… Нет!
Что‑то стукнуло меня по затылку, вполне ощутимо.
— Агрессивные попались фантазии, — констатировал я.
— Гнусик, молчать! — рявкнул Пусик. — Говорить буду я.
— Если сомневаешься в своем рассудке — значит, нормален, — начал вспоминать я читанное когда‑то определение шизанутости человеческих индивидуумов.
— Ш‑ш‑ш… тихо, — произнес голос. Раздались шаги, по мосту кто‑то прошел.
Когда шаги затихли, Пусик начал разъяснять мне суть происходящего.
— Мы, Трое‑из‑Тени, — не плод чьего‑либо воображения… здесь ты себе явно льстишь… мы редчайшее природное явление. Невероятное, но случившееся… В давней давности, лет двести тому, произошло событие, потрясшее законы бытия и…
— Вымерли динозавры? — предположил я. — Только палеонтологи считают, что это случилось намного раньше…
— …и приведшее к появлению нас.
— Ну, ребятки, это вы лучше скажите спасибо папе с мамой.
Пусик тяжело вздохнул, демонстрируя крайнюю степень своего терпения, и продолжил повествование:
— Некая ветреная особа из глухого селения…
— Мать. Наша, — уточнил Гнусик.
— …как‑то, по лесу гуляючи, встретила Чудо Гороховое.
— Чудо‑Юдо, что ли? — спросил я.
— Ты че, стукнутый? — Более наглый из Троих‑из‑Тени двинул меня по затылку. — Чудо‑Юдо с Чудом Гороховым спутать невозможно.
— Извиняюсь. Просто у меня с зоологией в школе проблемы были.
— Гнусик, не влезай! — прикрикнул на брата Пусик. — Чудо‑Юдо — это та многоглавая образина, которую ты видел в светлице царской, а наш папашка — совсем другое дело. Красавец писаный, хотя с головой проблема. Вернее, целых три. По одной на каждую голову… Видишь ли, Чудо‑Юдо, независимо от количества голов, будь их шесть, девять или все двенадцать — является одной личностью. В его теле находится всего одно «я», хотя и премерзкое, должен заметить. Чудо Гороховое — три головы и три независимых духа в одном теле. Три личности, три индивида, но в одной обители…
— Да, при таком раскладе квартирку не разменяешь…
— Полюбила матушка наша, на то время девица юная, в самом соку страстном, папашу нашего. И, как водится, — шмыг в стожок, под ракитовый кусток… Прошел срок положенный, и появились на свет мы. Не сами по себе, а при теле.
— При каком?
— Необычном. От матушки нам досталась одна голова, а от папани — три сущности. Вот и вышло, что у одного хозяина образовалось три тени.
— Вы, что ли? — догадался я.
— Мы, — скромно согласились Трое‑из‑Тени.
— Вы — тени?
— Не просто тени, а уникальные…
— Да‑да… слышал. Уникальные, особенные и вообще — нонсенс в области квантовой физики. Вопрос в другом — тени не говорят, обычно…
— Говорят. Но лишь друг с другом.
— Почему же никто не слышит?
— Потому, что они говорят молча, — пояснил Гнусик.
— А вы, значит, говорите вслух? — догадался я.
— Частично.
— Но слышу вас только я?
— Точно.
— Круто… — Если я псих, то на моем случае целый НИИ докторскими диссертациями себя обеспечит на сто лет вперед. Но притворимся пока, что все в порядке. — Хорошо. Вашу родословную я изучил, но зачем вы за мной увязались? Может, в гости к кому сходите?
— Лишь в одном случае, — сообщил Пусик. — Если ты околеешь, то мы сможем найти нового хозяина.
— И это если умрешь в темноте, — добавил Гнусик, — иначе… Вот такая история.
— А как же моя тень?
— Пустышка.
— Это почему?
— По кочану, — ответил мерзкий братец.
— По той простой причине, — пояснил более воспитанный голос из‑за спины, — что живая тень весьма редкое явление среди людей. То ли дело древние существа: лешие, тролли или те же упыри — вот где расцвет теневой жизни.
— Упыри — это вампиры, а у них тени совсем нет, — возразил я. — Тоже мне эзотерики теневые.
— В какой‑то мере вампиры и упыри имеют общие корни, — согласился Пусик, — но отстоят так же далеко друг от друга, как ты от свиньи.
— Но‑но… без намеков. Хрюшки, между прочим, ближе всего к человеку на генном уровне.
— Хрю‑хрю! — раздалось за спиной, но я не стал уточнять, кто произвел эти звуки.
— И что мне с вами делать?
— Радоваться.
— Ага, щас гопака изображу…
— Пусик, — невинным тоном поинтересовался у брата Гнусик, — можно я его стукну?
— Но‑но… — возмутился я.
— Не надо, — поддержал меня более мягкий по характеру Пусик. — Если много бить по голове, то мозги у него съедут набекрень. А зачем нам идиот?
— Чему там съезжать?
— В общем, так, — возмутился я, — либо вы начинаете относиться ко мне с должным уважением, либо я…
— И что будет?
— Засажу вас в зеркало и буду дальше жить со своей пустышкой.
— Ха!
— Может, и «ха», но, к вашему сведению, я волхв.
— Ой! Забыл…
— Вот так‑то.
— Прости нас, волхв…
— Убедите, что от вас польза будет, — оставлю, а нет — не обессудьте.
— Пусик, говори ты, — предложил Гнусик, кардинально меняя тональность речи.
— Говори, говори, — подбодрил я.
— Наш богатый опыт позволяет давать полезные советы.
— Угу. Если это и все…
— Да я… да мы… Можем за спиной следить.
— Уже лучше. Поподробнее.
— Мы можем сообщать о том, что происходит сзади. А еще можем защищать спину.
— Сможете остановить меч?
— Если повезет.
— Что еще?
— Мы можем летать.
— А…
— Вместе с телом.
— То есть с вашей помощью я могу передвигаться по воздуху?
— Да, но…
— Разумеется, — вздохнул я, — всегда имеется это «но».
— Не очень высоко и далеко.
— Насколько не очень?
— Перенести через крестьянский домик сможем, наверное, а через царские хоромы — нет.
— А через реку можете?
— В этом месте — вполне.
— Хорошо. Вы мне подходите.
— Ура!
— Заключим договор о сотрудничестве на взаимовыгодных условиях. И никаких подписей кровью. Где я вам донора найду?

Глава 10
ЗАСАДЫ БОЯТЬСЯ — ДОМОЙ НЕ ИДТИ

Почему, если это сделает мудрец, говорят, что он добился этого умом, а если дурак — повезло?
Простой деревенский дурачок

Перемещаясь короткими перебежками‑перекатами и петляя при этом наподобие зайца, я пробираюсь к своей избе, одновременно опробуя новоприобретенные благодаря Троим‑из‑Тени способности. А именно — левитацию, то бишь способность перемещаться по воздуху посредством усилия воли, без применения посторонних технических сил.
Кстати, нужно будет не забыть спросить у Троих‑из‑Тени, где их третий?
Таким манером, то с приглушенной руганью шлепая босыми ногами по усыпанной разным сором дороге, то летя над огородами и заборами с молитвой всем богам о том, чтобы реактивная тяга Пусика и Гнусика (кажется, последний сачкует) не отказала, я оказался у своей изгороди.
Первым побуждением моим было сломя голову ринуться в хату и согреться поскорее. Для надежности профилактики простудных заболеваний не только снаружи, но и изнутри. Чисто символически — грамм эдак двести пятьдесят‑триста. Может, и поллитрушечка опрокинется, но это уж как пойдет…
Победила врожденная осторожность, взлелеянная инстинктом самосохранения и доходящая до маниакальной подозрительности.
Не прибегая к помощи тех двоих, что за спиной, я опустился на четвереньки и полез сквозь забор, раздвинув для этой цели пару прибитых лишь в самом верху досок. Несколько заноз в ладонь и полная голова трухи и паутины — и вот я уже в собственном огороде, крадусь аки тать нощной, как говорит местное население.
Подозрительно тихо. Лишь в сарае пофыркивают лошади. Бедненькие, и сенца‑то задать вам некому…
Сквозь оконце ничего не видно — в избе темно как в склепе.
Незваного ночного гостя, любителя халявы, отсутствие какого‑либо движения, возможно, и подбодрило бы, но не меня. Будь все в порядке — Васька и Прокоп производили бы изрядный шум процессом своей жизнедеятельности. Эти двое, дай им только волю, устроят такой шум‑гам, что только держись.
Следовательно, что‑то не так.
Но что? Либо сбежали куда, либо сидят в темнице, а может, в доме засада ментовская, или НКВД, или какой тайной канцелярии, уж не знаю, что там у царя‑батюшки за служба секретная.
Между тем повеяло прохладой, и зубы мои принялись клацать, словно луща орехи, которых и в помине нет.
Так и полиомиелит заработать недолго… А! Была не была, рискну!
— Эй, теневой дуэт, смотрите в оба.
— Есть! — ответили хором Пусик и Гнусик. Осторожно ступая, чтобы дощатый настил крыльца не заскрипел под ногой, я пробрался к двери и приложил ухо.
Тишина. Внутри, разумеется. На улице природа гудит вовсю: звонкими трелями ночных скрипачей — виртуозов‑сверчков, пронзительным писком голодных комаров, которые без зазрения совести пользуются моей беззащитной наготой. Деревня тоже не отстает: где‑то выводят рулады гуляющие парубки и девчата, в кабаке пронзительно верещит какая‑то баба. Брешут собаки, перекрикиваются ночные разъезды, ржут кони, мычат коровы, блеют овцы. Столица, в сущности, просто большая деревня, живет своей жизнью, ей и дела нет до одинокого, всеми преследуемого, голодного, холодного и смертельно уставшего волхва.
— Дай мне немного везенья, — прошу я прибитую на удачу к двери подкову.
Была не была.
Открываясь, дверь слегка скрипнула. Едва слышно, но если кто‑то сидит в засаде, то его этот звук приведет в боевую готовность не хуже набата.
Тенью скользнув внутрь, я прикрыл за собой дверь и стал осматриваться. Да куда там! Кромешная темень, лишь окно сереет размытым пятном.
Прислушался — тишина.
Похоже, никого нет.
— Васька! Прокопушка! — окликнул я свою пушистую и нечистую живность.
Не получив никакого ответа, нащупывая дорогу, добрался до печи и принялся разжигать ее. Запас колотых дров у меня в ящике рядом с печью (куда только пожарная инспекция смотрит?), так что с топливом проблем нет, а вот с огнем… Вооружившись огнивом и кресалом, я начал постигать азы подготовки революционной ситуации по В. И. Ленину (Ульянову). Ну, вы помните: «Из искры возгорится пламя». К тому времени, когда трут задымился, мои пальцы были изрядно красны, с плавным переходом в синеву. Впрочем, никто не обещал, что будет легко.
Раздув тлеющий трут, от него поджег щепку, ну а дальше пошла цепная реакция — от меньшего к большему. И вот уже «бьется в тесной печурке огонь».
Жадно протягивая руки к самому жару, я грею их, чувствуя, как кровь побежала быстрее, согревая тело.
— Васька, кис‑кис, иди ко мне. Я тебе молока дам.
— Это ты мне? — спросил Гнусик.
— Нет, коту. Постой… Как так получается: вы живете, вернее, являетесь частью тени, а слышно вас всегда из‑за спины? А тень‑то то спереди, то сзади.
— Это первый закон, — ответил Пусик.
— Какой?
— Первый.
— И о чем он?
— Не задавай глупых вопросов, если не хочешь услышать бессмысленных ответов.
— Ну а все же?
— Леший его знает, — поделился своей точкой зрения Гнусик.
Закончить разговор мы не успели. Темнота в углу зашевелилась, пойдя рябью от отблесков огня, и в освещенный круг вступил человек. Вернее, нечто, имеющее некоторые человеческие черты. Что‑то подобное минотавру, но менее «забыченное». Чрезмерно развитые ноги с литыми выпуклостями мышц. Монолит пресса и широченные плечи, а вот грудная клетка явно не из человеческой анатомии, скорее птичьей, выдающаяся вперед острым, задранным кверху килем. Руки тоже накачаны до поражающих размеров, не доведись мне ранее столкнуться с полным отсутствием в этих краях любых лекарств, я бы подумал о воздействии стероидов. А так…
Морда твари, ибо лицом этот ком жеваной плоти назвать не поворачивается язык, являла собой смесь бульдога с носорогом. Бульдожья пасть с острыми зубами в три ряда, приплюснутый пятак на месте носа и длинный, шипообразный нарост между узкими щелочками блеклых глаз.
В общем, милая зверушка, претендующая на роль любимца зоопарков всего мира.
И эта тварь, расставив руки, двинулась на меня, шаркая босыми ногами.
Я растерялся. Путь к бегству перекрыт, а драться с подобными гигантами мне не улыбается, несмотря на наличие у меня меча. Меч — мечом, но где взять умение им пользоваться? Все мои навыки владения холодным оружием заключаются в каждодневных тренировках с ножом на хлебе и прочих составляющих продовольственной корзины, да еще в редких занятиях с топором при рубке дров. И все. А он такой здоровый… Жуть!
— Пусик, Гнусик, выручайте!
— Извини.
— Он же меня сожрет.
— Они.
— Что?!
— Сзади еще один.
— Ой‑ой!
— Ладно, до встречи, — сказал Пусик.
— Если повезет, — добавил оптимистично настроенный Гнусик.
Я вообще‑то ужас какой храбрый, особенно если приперт к стенке и некуда бежать.
Выхватив меч, я с диким криком ткнул его острием в брюхо твари. Никакого эффекта, словно в железобетон. Лишь небольшая слабо кровоточащая ранка.
Противник взмахнул рукой, и я едва успел присесть, уходя из‑под удара.
Движется он значительно медленнее меня, но второй уже очень близко.
В узкой комнате места для маневра никакого, так что они спокойно берут меня в клещи.
Отчаяние затопило меня, словно в спасительную соломинку я вцепился в рукоять меча обеими руками и ударил тварь в горло — снизу вверх колющим ударом. Острая сталь лишь немного погрузилась в плоть. Раненый зверь взревел и опустил лапы, обхватив меня за плечи. Боль пронзила мышцы, и я из последних сил толкнул меч вперед. Что‑то глухо щелкнуло, и весь затылок противника разметало по сторонам. Грохотом выстрела меня оглушило, так что стук упавшего тела я не услышал. Отзвуки метнулись меж узких стен.
Ошарашенно глядя на труп поверженного врага, я забыл про его напарника. Могучие руки коснулись моих плеч, но в этот миг словно что‑то поддало мне под зад. Я отлетел метра на два, в самый угол, и тотчас развернулся лицом к опасности.
— Спасибо, Трое‑из‑Тени.
— Без проблем.
Монстр оскалил пасть и прорычал:
— Брось меч!
Вот уж не думал, что в подобном черепе может быть разум.
— Сейчас, только побреюсь.
— Брось. Иначе будет больно, — посоветовала помесь бульдога с носорогом.
— Знаешь, крошка, — усмехнулся я, старательно унимая нервную дрожь, — мне нравится мазохизм.
Он прыгнул вперед, я ему навстречу, выставив перед собой меч.
Лезвие ударило между ребер, и рукоять дернулась в моих руках. Бронированная кожа поддалась, сталь вошла в плоть.
Дикий рев вырвался из сведенного судорогой рта твари. Еще один рывок — и под звук выстрела меч по самую гарду входит в тело монстра. Его руки сжались на моей шее, позвонки захрустели, но жизнь покинула монстра, и он рухнул у ног победителя, прервав процесс моего удушения на полдороге.
— Ну, знаешь, с таким подходом к массажу можно и концы отдать, — попытался я пошутить, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу. Превозмогая дурноту, я вырвал из поверженного противника свой меч, и фонтан густой крови ударил вверх, забрызгав меня с головы до ног.
Желудок взбунтовался, и меня вырвало.
— Ура! Победа! — возликовал Пусик.
— Так этим тварям и надо, — подхватил Гнусик.
Я же обессиленно дополз до кровати и плашмя рухнул на нее, не снимая покрывала, которое вкупе с простынями после этого можно будет выбросить. Но это потом… А сейчас мне так плохо! Я все‑таки дитя двадцатого века и не привык к таким стрессам и такому количеству крови.
Сознание мягко, но решительно покинуло меня.

Глава 11
ОРЗ И СПОСОБЫ БОРЬБЫ С НИМ В РАЗНЫЕ ЭПОХИ

Всех излечит, исцелит…
Рекламный слоган Айболита

Рассвет я пропустил, а вот к обеду очнулся, чувствуя себя фаршем на сковородке.
В голове пелена тумана, тело ломит так, что кажется, во всем скелете не осталось ни одной целой кости. И в довершение всего внутри бушует пожар, наполняя кипящей магмой вены.
Первая осознанная мысль — удивление: «Я все еще в своей хате?» После того шума, которым вчера сопровождался мой поединок с рогатой парочкой — это просто чудо. Но, как известно, чудес на свете не бывает. Зато случаются счастливые совпадения и стечение обстоятельств. Принимая во внимание соседство моей избушки с хаткой кузнеца Вакулы, к которой пристроена кузня, из которой часто‑густо доносятся разного рода шум и грохот, и некоторую удаленность от остального жилого массива, можно предположить, что все слышавшие вчера шум решили, что его источником был остывающий горн.
Пытаюсь подняться, но заваливаюсь набок и сползаю обратно.
Небольшой перерыв на восстановление сил, и еще одна попытка, на этот раз более удачная. Не совсем, но по крайней мере я выбрался из кровати, правда, в виде беспомощного мешка костей и плоти, состоящей на девяносто пять процентов из воды. Изрядную долю которых я потерял в виде пота, покрывшего мое бедное тело, раздираемое рвущимся изнутри жаром и обжигающим снаружи холодом.
После ряда неудачных попыток самостоятельно встать на ноги меня подхватили под руки и перевели в вертикальное положение.
— Держись, хозяин, — подбодрили меня Трое‑из‑Тени, на которых моя в общем‑то случайная победа над парочкой монстров произвела должное впечатление, что, судя по голосу, добавило им почтения.
Но я даже не поблагодарил их за своевременную услугу, в голове крутилась одна‑единственная мысль: мне нужна помощь. И желательно квалифицированная. А не та, которую мне окажут в подземельях Далдона, дабы огонек жизни в моем бренном теле не угас до показательной казни.
Держась на подгибающихся ногах при поддержке жильцов моей тени и шатаясь из стороны в сторону, я направился к выходу — нужно было срочно сбить жар.
Все‑таки простыл.
Медленно, временами опускаясь на четвереньки, я двигаюсь вперед. Мимо печи, которая окончательно и бесповоротно затухла. Это плохо. Несмотря на летнюю теплынь, в избушке прохладно, и меня нещадно трясет.
Так… Первым делом дрова. Наклонившись к деревянному ящику, я едва не оказался внутри. Перед глазами поплыло, а в голове взорвался фейерверк. Кое‑как восстановив равновесие и выслушав советы Троих‑из‑Тени, я рассмотрел нечто, появившееся там, где его раньше точно не было. Поскольку там ничего не было.
Я сфокусировал взгляд на заинтересовавшем меня предмете. Это был воткнутый в стену нож с рукоятью, покрытой занимательной резьбой. Нашли куда метать, сволочи!
Действуя скорее интуитивно, чем сознательно, я протянул руку и выдернул нож. В тот же миг стальное лезвие начало деформироваться, и вот уже я держу в руках деревянную ручку, с которой капают на пол капли черной крови.
Каким волшебством можно объяснить превращение у меня на глазах стали в жидкость? Может, я брежу? У меня лихорадка, и воспаленный мозг рисует невероятные картины?
Но трупы убитых мною собственноручно минотавров по‑прежнему загромождают мою светлицу. Развалились тут, уроды!
Хорошо, что после вчерашнего у меня в желудке не осталось ничего, даже желчи, а то меня бы вывернуло снова.
Бросив рукоять растаявшего ножа в печь вслед за дровами, я плюнул на конспирацию и полез в тайник за спичками, которые, как ни странно, при переходе из одного мира в другой не трансформируются и не исчезают. На них остается не только сера, но даже надписи на коробке.
Осуществить задуманное мне не удалось. Что‑то затрещало, запищало и в облаке пыли появилось на свет из‑за печи.
Когда пыль осела, моему взору предстало что‑то серое, пушистое. Ну конечно, это был домовой Прокоп. Он звонко чихнул и принялся отряхиваться, пытаясь одновременно сообщить мне последние новости.
— …тут эти хмыри подвалили, я, понятное дело, чую — великий шухер грядет, а Васька давай шерсть на груди рвать… — От быстрой речи Прокопа у меня загудело в ушах, а от поднятой пыли засвербело в носу, так что остаток его монолога я слушал, то и дело чихая. — …повязали котяру, но он даже связанный отомстил — струю пустил… пчхи!.. а этот хмырь гнет свое: «Где ваш бугор?» Видно, крепко вы их взд… пчхи!.. нормально? И лицо бледновато…
— Где? — с трудом раздвигая запекшиеся губы, просипел я. — Где Васька?
— В погребе. В мешке бросили.
— Освободи его и растопи печь… пчхи!.. а я прилягу.
— Приляг, приляг. А то и вправду очень бледен ликом… Как бы хворь не приключилась… А я мигом.
Домовой шустро шмыгнул во двор — освобождать кота, а я, несомый за шиворот обитателями тени, лишь переставлял ноги, чтобы движение хоть немного походило на ходьбу.
Раздевшись, я окунул голову в кадушку с водой и слегка размазал грязь.
Дурно пахнущее покрывало полетело на пол, а я нырнул под пуховое одеяло и, натянув его до самого подбородка, принялся выбивать зубами дробь.
Ослабленный организм тотчас провалился в неспокойную дрему, наполненную кошмарами. Стоит только немного задремать, как перед взором мелькает то опускающееся на мою шею лезвие меча Правосудия, то черные провалы на месте вырезанных для глаз дыр в колпаке палача, а то и толпа зевак, гудящая в предвкушении зрелища.
Насладиться даже таким покоем мне не дали.
Безжалостно меня растолкав, Васька, изрядно потрепанный во время пленения, но не утративший командирские замашки, сунул мне под нос плошку какого‑то пойла и приказал:
— Пей!
— У‑у‑у — не буди.
— Подъем!
— Спа‑а‑ать…
— Да просыпайся же ты.
— Отстань! — Я попытался повернуться к стене лицом.
— Пей и можешь спать.
— Как ты меня достал.
— Пей!
— У‑у‑у…
— Пей! — Кот‑баюн настойчиво ткнул мне плошку в губы.
Не имея ни сил, ни желания спорить с ним, я сделал глоток.
Бульон. Почти горячий.
— Глоточек за маму, глоточек за папу.
— Я не ребенок.
— Да и я не твой папа, — парировал Васька и поднес плошку для следующего глотка.
С горем пополам одолев бульон, я почувствовал, как живительное тепло заструилось из желудка по кровеносной системе во все закоулки организма.
— А теперь спать, — решил я.
— Нет, — уперся кот.
— Отвали.
— Ах так! Ах вот ты как! Да я!.. Я для него… а он! Ну и Перун с тобой! Скоро появятся дружки тех тварей, которых ты убил, они уж точно разбудят без лишних усилий.
Бросив взгляд в светлицу, я с облегчением увидел свежевымытый пол и всякое отсутствие трупов.
— Но где я спрячусь?
— Это, конечно, проблема… но оставаться здесь нельзя ни тебе, ни нам. Правда, Прокопушка?
— Дело баешь, нужно линять.
— Куда? — без надежды на ответ поинтересовался я. — За мою голову, наверное, уже награду назначили.
— А то… — с какой‑то непонятной гордостью кивнул Василий. — Можно в глушь уйти, пересидим там, Прокоп с тамошним хозяином договорится, с лешим они вроде как родня, хоть и не близкая, а так — сбоку припеку.
— Не могу я идти — заболел.
— Хворь мы твою излечим, не тревожься, пустим дурную крови — и готово! — можно снова в бой.
— Мне б аспирина…
— Ну, клизму тоже дело.
— Зачем?!
— На всякий‑який.
— Спасибо.
— Всегда рады.
Из светлицы раздалось громкое шипение, и кот с криком: «Зелье сбежало!» — бросился к печи.
Домовой поправил одеяло и сердобольно вздохнул.
— Вы, хозяин, не келешуйте, мы не слиняем от вас в трудную минуту. Я вот способ знаю, народный: берете десяток крысиных хвостиков и пучок вороньих перьев…
Досказать рецепт Прокоп не успел, вернулся кот‑баюн с чашкой дымящейся жидкости и бодрым голосом предложил выпить «сей напиток чудесный».
— Что это? — спросил я.
— Микстура.
Я понюхал. Действительно, пахло травами и лекарствами.
— Надеюсь, не из мышиных хвостиков? — пошутил я, делая глоток.
— Конечно нет, — успокоил он меня. Подождал, пока я допью, и пояснил: — Из грибов и трав.
— Каких? — Сердечко мое нехорошо заныло, предчувствуя дурное.
— Разных.
— И грибов?
— Само собой… самых лучших, с огромными такими красными шапками в белый горошек.
— А… ты… мухоморами меня напоил?
— Ага. Ими, родимыми.
— Ш‑ш‑шкуру с‑сниму! — борясь с резко нахлынувшей сонливостью, пригрозил я. Изображение окружающего мира подернулось мутной пеленой и принялось раскачиваться, словно маховик ходиков — «тик‑так».
Последней здравой идеей, промелькнувшей у меня в голове, было — надо поскорее бежать из этого мира, пока эти дружественно расположенные лекари‑самоучки не довели меня до гробовой доски. Если уже не поздно.
Собрав в кулак всю свою волю и удерживая мутнеющее сознание, я принялся лихорадочно действовать. Откуда только силы взялись?
Отправив домового и кота кормить коней, я при помощи Пусика и Гнусика, молча делавших свое дело, спустился в подвал и закрыл за собой дверь.
Извини, Прокоп… извини, Василий…
Превозмогая тошноту и головокружение, я двинулся к двери с надписью «РОДИНА МОЯ. СОВРЕМЕННОСТЬ». Удивительная легкость охватила тело, но одновременно навалилась поразительная истома. Хочется лечь и плюнуть на все. Но нельзя…
Не издав ни звука, дверь отворилась, и я вошел в белую комнату.
Постоял немного, кажется, лишь миг, но, может, и час или больше, поскольку время сошло с ума вместе со всем остальным миром.
Вырывая взгляд из белой стены, словно ботинок, завязший в жидком битуме, я с трудом сообразил, где, собственно, нахожусь и зачем.
Взгляд сполз на дверь, и тело двинулось вперед, ведомое невидимой силой.
Момент движения из комнаты телепортатора (или что там бросает меня из реальности в реальность?) к люку, закрывавшему лаз из подвала, я не помню. Помню крики чаек над головой, дикий вой земляных червей, стенающих в земной тверди подо мной, игриво подмигивающий глаз, появившийся прямо в воздухе на манер улыбки Чеширского Кота… Нужно будет спросить у Василия, не знаком ли он с Кэрроллом, может, и его отварами лечил?
Как‑то преодолев нескончаемый коридор и стукнувшись головой о потолок, я пришел в себя. Руки судорожно сжимали перекладину лестницы, голова упиралась в крышку, а ноги топтались на месте, пытаясь преодолеть преграду.
Чудом совладав с замками, я выбрался на свет божий и бегом бросился в ванную комнату, где находилась аптечка.
Прихватив по дороге вазу (идти на кухню за кружкой я побоялся — а ну как не осилю дороги дальней?) и вытряхнув из нее всякий мелкий сор вроде шурупов, гвоздиков, фантиков от конфет и прочей мелочи, я добрел до рукомойника. Холодная вода обожгла лицо и двумя струйками устремилась по спине, заставив меня заорать благим матом. Зато в голове малость прояснилось.
Я сполоснул вазу, наполнил ее на треть водой и сыпанул пригоршню марганцовки. Лишь бы мало не было…
Вода приобрела зловеще‑малиновый оттенок.
Припав к горлышку, я принялся вливать в желудок холодную жидкость. Она, сбегая двумя потоками по уголкам губ, побежала по груди, заставив поежиться. Но процесс я не прервал, пока источник не иссяк и выпитое не рванулось на волю.
Крики чаек усилились, глаз сместился вверх и, засияв, превратился в стоваттную лампочку. Лихо закрутив усы, позвякивая шпорами, на стену взобрался коричневый прусак. Он четко отдал честь и отрапортовал: «На вверенном мне участке все спокойно». «Молодец», — подумал я. Но тут таракан стал по стойке «смирно» и расправил крылья, явив моему взору округлое коровье вымя, как раз между двумя задними парами ног, и яркие губки, старательно подведенные блестящей помадой. Таракан, то бишь тараканиха или тараканша? — короче, насекомое с ярко выраженными вторичными половыми признаками подмигнуло мне, и я понял, что тот глаз в воздухе принадлежал ей. Интересно, на что она намекает?
Наверное, прошло немало времени, прежде чем я, чувствуя себя словно выжатый лимон, но с возродившейся надеждой выжить, оторвался от насиженного места, сказал: «Вольно!» таракашечке Антонине Павловне и дополз до телефона, по дороге проглотив пол‑упаковки анальгина.
Набрав номер, дождался, пока ответит знакомый голос, и пробормотал непослушными губами:
— Цунами. Это Волхв. Приезжай ко мне. Срочно.
Он начал что‑то спрашивать, дескать, что случилось, но я уже ничего не слышал — плашмя рухнул на диван и отключился. Успел лишь схватить за хвост мелькнувшую мысль, что мне повезло, раз я застал его дома.
А где‑то высоко‑высоко пели трубы. Ту‑ту‑ту. Ту‑ту‑ту‑ту‑у…
На этот раз пробуждение было менее болезненным, поскольку проходило добровольно, без применения силового воздействия. А то взяли привычку, пинают кто ни попадя…
Не двигаясь, я принялся выявлять симптомы заболевания.
Во‑первых, это воспаленная носоглотка, делающая процесс дыхания затруднительным, а через нос и вообще невозможным. Странного здесь ничего нет: чего еще можно ожидать после долгого пребывания в холодной воде, а затем нагишом на сквозняке. Как минимум — ангина.
Во‑вторых, повышенная температура. Жар чувствуется без термометра.
Я пошевелился, и тотчас проявилось и «в‑третьих» — ломота во всем теле и боль в мышцах.
Я бессильно уронил голову на подушку. Из кухни слышалась перебранка кота Василия и домового. Они спорили о назначении какой‑то странной блестящей штуковины.
Пушистый бард как всегда кипятился и брал на горло, Прокоп соскользнул на блатной жаргон и принялся говорить по понятиям.
Кот Васи…
Кот!!! — От этой мысли я вскочил, словно освободившаяся пружина. — Откуда?
Ведь я уже не в сказочной Руси, а в своей эпохе — мире процессоров и виртуальных технологий, а не леших и кощеев.
Как они оказались здесь?
Вбежав в кухню, я чуть не упал: кот и домовой сидели бок о бок и внимательно изучали обычную шинковку для овощей; Трое‑из‑Тени подхватили меня и помогли опуститься на табурет, а не на пол.
— Вася? Прокоп?
— А то, — ответил кот, не сводя с меня внимательного взгляда.
— Угу, — кивнул домовой.
— Вы откуда?
— А ну‑ка вали ты, мил человек, в кроватку, — уперев лапы в боки, прошипел кот‑баюн. — Взял за привычку больным шататься, заразу по дому разносить. Марш в постель!
Понимая, что кот печется о моем здоровье, я тем не менее счел необходимым поставить его на место, слегка крутанув за ухо, чтобы не очень заносился.
— Скромнее будь, Вася…
Он отскочил, выгибая спину колесом, и нервно дергая хвостом, и при этом обиженно потирая ухо.
— Можно просто попросить, зачем сразу рукоприкладством заниматься. Деспот!
— Извини. Больше не буду. Ладно, оставим межличностные отношения на потом, — сказал я, — а пока слушайте и запоминайте.
Кот изобразил покорность пред судьбой, а домовой насторожился.
— Скоро появится один человек, так вот, вы должны вести себя как положено. Ты, Прокоп, попросту не попадайся ему на глаза. Да и вообще, в этом мире тебе лучше не светиться перед посторонними. С тобой, Василий, все проще, веди себя как обыкновенный домашний кот.
— Хорошо, не буду демонстрировать гостю свою великосветскую натуру.
— Вот‑вот. Молчи и не делай ничего необычного: никакой игры на балалайке и прочее.
— А стихи почитать можно?
— Нет! — рявкнул я. — Я же сказал — молчать.
— Хорошо. Если надо — я сделаю… Никакой свободы слова — сплошная тирания.
— Вот и умница. Кстати, будут брать на руки или чесать за ушком — не вздумай укусить или царапнуть. Маникюр сделаю.
— Я всякую гадость в рот не беру, — с чувством собственного достоинства ответил Василий.
— Рассказывайте, как вы оказались здесь.
— Странно, — прищурил кот глаза, — тот же вопрос мне хотелось бы задать тебе.
Домовой оказался посговорчивей:
— Вышли мы к коням, задали корма. Водицы свежей налили. И обратно. Туды‑сюды, ан пусто, нет никого. Что за напасть? Мы во двор — все изменилось. Назад в дом, а там такое‑е… и вы на кровати спите. Ну, думаю… дела! Осмотрелись маленько — ничего, жить можно. Значит, вы точно волхв, — неожиданно подвел итог разговора Прокоп.
— Чувствуйте себя как дома, поскольку вы и так дома, а я вздремну, трусит меня что‑то. Нездоровится… Трое‑из‑Тени, карету!
— Подана, — в один гол ос отрапортовал и теневые уникумы.
Они подхватили меня и оттранспортировали до самого дивана.
— Ну, хозяин… — выдохнул Прокоп.
— Говорил я тебе, что не прост наш Аркаша, а ты… Ему если есть — то авокадо ложками, а если любить — то царевну. Аленка она, конечно, неказистая с виду, но добрая.
— Это кто тебе неказист? — возмутился я.
— А шо? — ощерился кот. — Сидел я как‑то на крыше, вдохновения ждал, смотрю, а у нее оконце раскрыто…
— И что дальше? — заинтересовался я.
— Чаво, чаво… Скинула она свои манатки, а голенька‑то — худенькая… задок — во, — изобразил баюн, — сиси — как у козочки: острые, махонькие…
— Хорошие сиси, — заступился я, — красивые, упругие.
— А… Вот у сестриц ее — это да! Во‑о!!! — здоровенные… Ну да ладно, нравятся — тискай на здоровье.
— Да что ж ты мне душу бередишь?
— А я что? Я так… к слову пришлось.
Поставив точку в нашем разговоре, прозвенел звонок.
Кот‑баюн проворно запрыгнул на стул и, свернувшись калачиком, прикинулся спящим. Домовой шмыгнул в угол и пропал.
Я, постанывая и покряхтывая, поплелся открывать дверь. Трое‑из‑Тени по мере сил помогали, ворча и переругиваясь, но дело свое делали — не давали мне упасть.
Мой долгожданный гость оказался не один — из‑за его спины показалась гостья, которую я не ждал, но очень рад был видеть.
— Данила!!! Ната!!!
— Привет, — заверещала миниатюрная блондинка и повисла у меня на шее. Вследствие чего мы оба оказались на полу. Ну нельзя так обращаться с больным человеком. Благо невидимые помощники подстраховали, замедлив падение и позволив мне упасть рядом с Наташкой, а не на нее.
Данила тут же подскочил, помог нам встать и, подхватив меня на руки, словно малое дитя, отнес на диван. Без особых усилий, и это меня‑то, почти сотню кило живого веса.
— Ну, брат, ты даешь! Рассказывай.
— Хорошо, что вы оба появились.
Наташа покинула нас на минуту и появилась уже с термометром и чайной ложкой.
Градусник обосновался у меня под мышкой, затем дошел черед и до ложки.
— Открой ротик.
— У‑у‑у…
— Открой.
— Я так, не нужно ложки.
— Ай‑яй‑яй, — покачала она головой. — Да мы простыли… Значит, так, герой, постельный режим, компрессы, горчичники, а также шерстяной шарф и носки.
— Компресс спиртовой? — уточнил Данила.
— Сойдет водочный, — решила Наташа, пробуя губами мой лоб. Будто градусника мало.
— Если водочный — значит внутрь, — решил я.
— Для затравки, — поддержал благое начинание Даня.
— И не мечтайте, — отрезала Наташа, принимаясь хозяйничать.
Она принесла со второго этажа носки и зимний шарф — вещи тотчас оказались на мне, а я — под теплым одеялом, с горлом и грудью, растертыми «перваком» производства бабки Явдохи.
Эх, уплывает добро…
Сочтя, что пять минут миновали, Наташа достала термометр:
— Тридцать восемь и девять… Я так и знала.
Данила озабоченно нахмурился:
— Что‑то случилось?
— Да вот… заболел.
Наташа ушла на кухню, и оттуда раздалось восторженное «кис‑кисканье».
— А подрал кто тебя?
— Где? — удивился я.
— На плече глубокие царапины, воспаленные, промыть бы.
— Ерунда. Об дерево расцарапался. Заживет.
— Ладно. Сделаю вид, что верю. Рассказывай.
Но силы стремительно оставили меня, и я погрузился в дремоту, так и не поняв, зачем позвонил. Может, испугался одиночества? Так я давно одинок, если не считать разных мимолетных знакомств и периодических, но не сильно частых дружеских налетов. Или это болезнь обострила потребность в коллективе?
В сознание я пришел лишь через трое суток, страшно слабый и с постоянным головокружением.
То, что я не загремел в больницу, целиком и полностью заслуга моих друзей. Они остались со мной и исполняли роль сиделок и медперсонала.
Ната готовила, убирала и выполняла прочую работу по дому. Данила лихо делал уколы и следил за капельницами.
— Спасибо, — прошептал я.
— Ерунда, — отмахнулся Цунами, он же Данила. — Я все равно в отпуске.
— Пожалуйста. — Наташа изобразила реверанс, явив взору белые выпуклости грудей в разрезе халатика.
При своей сногсшибательной внешности она еще больший отшельник, чем я. По призванию или, может, по душевной склонности она хакер. Правда, по ее собственным словам, она не проникала в секретные базы данных ФСБ и ЦРУ и не переводила миллионы на свой счет из швейцарских банков, но по Интернету шастает, как по собственной квартире, проникая в закрытые сайты и скачивая платные файлы, не заплатив ни цента. При этом (или из‑за этого) стойко игнорирует программную «манную кашку» от Б. Гейтса, предпочитая самостоятельно отлаживать оболочки, прописывать драйвера и заниматься прочей малопонятной для такого «чайника», как я, возней.
Странную компанию мы собой представляем. Живем все в разных, хотя и соседних, городах. Встречаемся раз‑два в месяц. А уж о какой‑то схожести даже говорить смешно. Наташа, она же в узком кругу Призрак, девочка‑мажор (ее предки сидят высоко и едят хорошо), но она чудо; Данила — Цунами, дитя улиц, по профессии охранник, а на деле вышибала в баре; и наконец я — начинающий писатель Аркаша по прозвищу Волхв (и совершенно не из‑за моей должности в царстве Далдона, об этом они ни сном, ни духом), все литературное наследие которого заключается в стопке неизданного, писанного в ящик, и десятка рассказиков в бульварных газетках. Чтобы намекнуть о стиле этих рассказиков, приведу лишь название одного из изданий — «Мисс Оргазм». Усекли? Вот именно. Порно, спрятанное среди охов и вздохов. Ну да бог с этим. Главное, что, собравшись вместе, мы всегда находим чем заняться. То выпить, погужеваться и вместе поутру страдать от похмелья, то обсудить новинку кино или литературы, а то и просто потравить анекдоты.
Все‑таки какие они у меня классные…
Данила принес бульон и принялся кормить меня с ложки.
— А где Ната? — поинтересовался я, старательно глотая горячую жидкость с запахом курятины.
— Наверху, воюет с твоей техникой.
— Какой?
— Сам угадай. Сидит, жмет на кнопки и ворчит: «Как можно на таких дровах работать?»
— Не вынесла душа поэта, — продекламировал я, — «четверка» бедная гудит, ну а Наташка все ворчит.
— Ага. Говорит, что с твоей антивирусной базой лучше сидеть дома и не высовываться в люди, а то сжуют.
— Даня, попроси ее собрать всю информацию о Кощее.
— Это о котором? О Бессмертном, что ли?
— Угу.
— Зачем тебе?
— Для рассказа.
— Понятно. Только лучше сам скажи, я уже попрощаться хотел. На работу пора.
— Уже?
— Что ж поделаешь.
— Жаль, — вздохнул я.
— А то… Если что, — сразу посерьезнел он, — звони, и я приеду, сам или с ребятами, только шею больше не подставляй. А то синяки больно нехорошие. О'кей?
— Постараюсь, — пообещал я, пожимая протянутую руку.

Глава 12
ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БОЕМ

Точность — достоинство королей…
Классик… снайперов Современник

Снедаемый беспокойством за Аленушку, я начал томиться одиночеством: Данила убежал, Ната засела за компьютер, а это надолго, домовой, как и договаривались, где‑то прятался, даже Васька куда‑то пропал. Может, кошечек соседских охмуряет?
Взял книгу, открыл, некоторое время таращился на ровные рядки букв, не видя их, затем закрыл и сунул под диван — до лучших времен, когда голова не будет так сильно забита мыслями.
«Что‑то я проголодался», — подумав, решил я. А поскольку никто не поспешил с подносом, полным яств, то пришлось выбираться из‑под одеяла и ползти на кухню. Благо передвигаться я уже могу и без помощи жителей моей тени… Можно, конечно, окликнуть Призрака, но, во‑первых, не хочется отвлекать ее, а во‑вторых, очень велика вероятность, что она натянула наушники, а в этом случае ори не ори — один черт.
Чего бы мне слопать? В смысле съесть.
Заглянул в холодильник — полным‑полно всяких разностей — не иначе Ната расстаралась. Пошарил по полкам и наткнулся на почти полный бочонок черной икры.
Потирая руки в радостном возбуждении, вызванном возможностью сделать подружке приятный сюрприз, я достал большую суповую миску и наполнил ее с горкой. Отрезав пару ломтей хлеба и наполнив кружки молоком, я выставил угощение на поднос и довершил сервировку большой деревянной ложкой, воткнув ее в икру.
Вернув бочонок в холодильник, я, подхватив поднос, устремился на второй этаж, в мой, так сказать, рабочий кабинет.
С грацией взаправдашнего официанта, правда, очень комично выглядящего в спортивном костюме и с шарфом на шее, я поднялся по лестнице и вошел в комнату.
— Угощение подано.
— Аркаша, ну зачем? Тебе в постели надо…
— Здоров как бык… вашими стараниями, разумеется.
Она ссадила с колен Ваську (так вот ты где?) и приняла поднос.
Увидев подобное изобилие из одного блюда, она удивленно округлила глаза:
— Откуда?!
— Из бочонка, вестимо. Ешь.
Дважды упрашивать не пришлось. Вдвоем мы живо приговорили икру и благодушно развалились в креслах.
Ната сунула в сидиром какой‑то диск, запустила оболочку проигрывателя и, выбрав лучшие, по ее мнению, песни, наполнила пространство мощными гитарными рифами и тягучим соло.
— Хорошо, — решил я.
Отзвучала тема, ей на смену пришла другая.
— Хо‑ро‑шо… — согласилась подруга.
Мы помолчали, затем я изложил свою просьбу:
— Нат, ты не можешь сделать для меня выборку по сети?
— Что‑то конкретное? — с просыпающимся интересом спросила она.
— В общем‑то да. Выбери все текстовые файлы, где встречается упоминание о Кощее.
— А он кто?
— В смысле? — опешил я.
— Политик, звезда или…
— Или. Ты что, сказок не читала?
— А… так ты о Кощее Бессмертном. Для нового литературного творения?
— Угу, — невнятно промычал я. Не люблю лгать друзьям…
— Что‑то конкретное?
— Не знаю.
— Если задать только этот критерий — тьма мусора попадется. Лучше добавить уточняющий параметр. Что тебя интересует?
— Все.
— Понятно. Это не к спеху?
— Желательно сейчас, — ругая себя за то, что не сообразил попросить об этом раньше, ответил я.
— Ну ты даешь! Такими темпами глобальный поиск не проводится.
— А сколько времени нужно?
— Точно не знаю…
— А приблизительно?
— Ну…
— Час? Два?
— Зависит от объема информации, которую нароет поисковик, но больно персонаж популярный… Думаю, не один «гиг» придется перекачать…. Скажем, день‑два.
— Ого.
— А чего ты хотел?
— Надеялся, побыстрее будет.
— Первые сведения, конечно, уже через пять минут пойдут, но… сам понимаешь.
— Ну ты же умненькая…
— Подхалим!
— Куда без этого? — Я пожал плечами.
— Хорошо, но лучше выходить с моей девочки. У меня и связь лучше, и модем мощнее, да и девочка умнее.
— Ой‑ей‑ей, какие мы…
— Ладно. Минутку.
Она быстро включила мой модем, запустила программу связи и, выйдя на свой номер, установила коннект.
Из колонок полились особо жесткие ритмы, но Призрака это лишь подхлестнуло, ее пальчики с фиолетовыми в крапинку ногтями словно бабочки запорхали над клавиатурой.
Минута, и уже ее компьютер занимается поиском упоминаний о Кощее, а на моем мониторе возникает экранная заставка «Виндоус».
— Все.
— Умничка! — Я наклонился к ней и чмокнул в щеку. — Гроза «паролеров» и бог «чайников».
— Вот как! — деланно возмутилась Ната. — Делай ему добро, а он… Неблагодарный.
— Еще и какой благодарный. Да я… я… дам тебе как‑нибудь выиграть в «Мортал».
— Ты? Мне?!
— Так и быть, поддамся разок…
— Это вызов?
— Ты хочешь жестокого мордобоя?
— Да.
Васька ошалело уставился на нас и поспешил ретироваться от греха подальше — на антресоль.
Войдя в «GAMES», я нашел «MORTAL COMBAT» и запустил.
Пришлось подождать, пока мое железо переварит поступающую информацию.
Пока я настраивал функциональные клавиши для двух активных игроков, Наташа высказала свое отношение к подобным «дровам».
Выбрав противников, соответственно я — Кена, а Ната — Соню, мы отдались игре, с азартом малолеток круша виртуальные носы и челюсти, дробя рисованные черепа и ребра и забрызгивая все фонтанами крови. Впрочем, любители нереальных поединков лишь снисходительно усмехнутся — для них подобный мордобой не более чем детская возня в песочнице.
Несмотря на все мое бахвальство, чтобы выиграть, пришлось поднапрячься. Сперва Ната путалась в ударах, но к концу турнира так набила руку, что принялась раз за разом сворачивать мою голову своими мощными ногами. Вернее, голову Кена ногами Сони.
Разом потеряв к игре интерес, я сдался и предложил разойтись по кроватям.
— О'кей!
У двери в свою комнату Наташа задержалась:
— Эти синяки… как всегда виновата женщина?
— В определенной степени.
— Так значит — оттепель на любовном фронте?
— Определенно.
— Ну ладно, — кивнула она, — спокойной ночи.
— Спокойной… А что?
— Была у меня одна мыслишка…
— Какая? Хорошая?
— Ну… хотела предложить тебе место под бочком.
— Правда?
— Угу.
— Согласен. — Я обвил руками ее талию.
— Прочь руки от суверенной территории. — Она выскользнула из объятий и, поцеловав меня в щеку, ушла к себе.
Тяжело вздохнув, с чувством исполненного долга я нырнул в постель.
Что‑то холодноваты нынче ночи…
Утром следующего дня я почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы перейти к решительным действиям по устроению собственного семейного счастья.
Привел себя в более или менее фотогеничное состояние, для чего пришлось принять ванну, сбрить недельную поросль на лице, почистить зубы и расчесаться.
Проделав все вышеперечисленное, я предстал перед зеркалом во всей красе.
— Повезет же кому‑то — отхватить такой лакомый кусок.
Дуэт за спиной многозначительно хмыкнул.
Из кухни донесся звон, затем хлопнула дверь, и повеяло ароматом пряностей.
В животе заурчало, и я послушно направил свои стопы к источнику запахов.
— Доброе утро. — Ната чмокнула меня в щеку и указала на сковородку, вертя в руках яйцо:
— Ты какую будешь: глазунью или как?
— Глазунью.
— Сколько?
— Три.
— Айн момент.
Пока она разбивала яйца поверх шкварчащих ломтиков сала, я нырнул в холодильник.
Через минуту на столе не осталось свободного места: сплошь одни тарелки.
— Кстати, — сказала Наташа, проворно макая наколотым на вилку ломтиком хлеба в желток, — с утра я связалась со своей девочкой и скачала тебе на винт всю собранную за ночь информацию.
— С‑а‑и‑а, — прошамкал я с полным ртом.
— А?
— Я говорю — спасибо.
— А…
— И много?
— Не очень. Но места на винте, свободного разумеется, осталось еще меньше, поэтому я слегка его почистила.
— Что?!
— Не паникуй.
Она изящно отправила в рот колечко помидора и стрельнула в меня хитрым взглядом.
— Ну да, стерла, наверное, что‑нибудь нужное?
— Да не трогала я твой фотоархив…
— Какой?
— Баб твоих голых!
— Ы‑ы, — только и смог я сказать, чувствуя, как краска заливает щеки.
— Игрушку стерла.
— Какую?
— Mortal.
— Это можно. У меня «инсталяшка» на диске есть.
— Так что о Коше твоем «метров» восемнадцать набежало. Просмотри, что надо — милости просим, остальное — «Delete», и ручкой на прощание.
— Что бы я без тебя делал?
— Есть ты можешь самостоятельно, — принялась загибать пальцы блондинка, — на горшок — тоже…
— Мур‑р‑р, — раздалось за спиной, отчего я чуть не слетел со стула. Нервным каким‑то стал, дерганым… от любого шороха вздрагиваю.
На кухню чинно вошел кот Василий.
И это враг царской власти? Бунтарь и поэт?
Наташа тотчас наполнила блюдечко молоком и поставила коту под нос. Он мурлыкнул и принялся старательно лакать.
Неужели это тот же представитель рода кошачьего, что употреблял со мной на пару брагу в кабаке? Артист, однако… не тот жанр искусства он выбрал, ох не тот…
— Ладно, мне пора. — Ната поднялась. — Оставь модем в режиме ожидания. Я буду время от времени скидывать найденную информацию.
— Спасибо. — Я поклонился и поцеловал ручку.
— Аркаша, Аркаша, — сказала подруга, приобняв меня, — смотри, не влезь в неприятности. — Она посмотрела мне в глаза. — Я прошу…
— Все будет хорошо.
— Если что… сразу звони.
— Непременно. Нужно же будет обмыть мое чудное исцеление.
Пока Натка переодевалась, я разделался с «глазуньей».
Васька многозначительно скосил глаза, и я положил ему кусок холодной курятины. Он заметно повеселел.
«Как там Прокоп? — мелькнула мысль. — Догадался перейти на самообслуживание или сидит голодный?»
Спустилась Наташа. Я залюбовался ладной фигурой. Точеные ножки в черном нейлоне, коротенькая юбочка‑резинка, концентрирующая внимание на округлой рельефности ягодиц, и топик, под которым груди выписывают сосочками восьмерки, бросая дерзкий вызов силе земного притяжения. Она даже успела накрасить губы и нанести тени.
У ворот бибикнул клаксон авто.
— Это за мной, — пояснила подруга и, оставив на моей щеке след помады, а в воздухе стойкий аромат духов, выпорхнула прочь.
Бежевая «ауди» резво рванула с места, подняв в воздух облачко медленно оседающей пыли.
Оставшись в одиночестве, я немножко посидел, приводя мысли в порядок. Затем из кухни донеслись странные звуки, и я поспешил туда.
Оказалось, ничего страшного — просто проголодавшийся Прокоп утоляет естественные потребности.
— Значит, так. Вы сидите здесь, а я наверх — просмотрю досье и сразу назад. Настало время действовать. Времени и без того ушло слишком много.
— Иди, — согласился кот.
Прокоп же ограничился кивком, не найдя в себе силы прервать хоть на мгновение процесс поглощения пищи.
Приступив к ознакомлению с имеющейся информацией, я первым делом отсеял явно левые файлы — те, где встречается слово «бессмертный». Их оказалось больше половины. То есть из более чем двадцати тысяч текстов в «корзину» отправилось тринадцать с хвостиком. Но чтобы просмотреть оставшиеся, мне понадобится месяц. Вот уж не думал, что скелетообразный женишок столь популярная личность…
Сортирую файлы по размеру и стираю все, которые меньше килобайта, — здесь в основном анекдоты и прочие миниатюры.
Осталось три тысячи четыреста сорок семь текстов.
Все равно очень много.
Жаль, компьютер не способен сортировать информацию, отбирая ту, что содержит нужные мне сведения. Вернее, он‑то, может, и смог бы, но как объяснить ему, что именно интересует меня? Что может оказаться полезным, а что — нет?
Это только в сказке можно послать туда — не знаю куда, за тем — не знаю чем, и (это самое удивительное) тот — не знаю кто, принесет не знаю откуда не знаю что, но именно то, за чем его посылали. С двоичной системой этот номер не пройдет.
Если нет возможности действовать по‑научному, то поступим по‑народному. А поскольку я чистокровный славянин, то метод этот заключается в ставке на авось.
Просмотрев наугад несколько файлов, я сделал конспективный набросок прочитанного. Большая часть которого была известна и раньше.
1. ФИО: Бессмертный Кощей. Имя прародителя не установлено. Предположительно сирота.
2. Род деятельности: злодей, отрицательный персонаж.
3. Родственники: Чахлик Нэздыханный — брат с Украины.
4. Связи: Баба Яга — несостоявшаяся невеста, Змей Горыныч — то ли собутыльник (!), то ли дальний родственник (?!).
5. Место жительства: официальной прописки нет. Обитает на конспиративной хате за тридевять земель в тридевятом царстве, тридесятом государстве либо томится в чьем‑либо подземелье.
6. Слабые места: смерть находится в яйце — это однозначно, все источники склоняются к этой мысли. Остальное несколько расплывчато, но суть такова: на острове Буяне (или каком другом) растет дуб‑великан, в его кроне (или под корнями) спрятан ларец, в том ларце заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо, — в яйце — игла. Вот это‑то и есть смерть Кощеева.
Вроде бы не очень сложно, но как‑то поверхностно. Неужели ни один Иван‑дурак не додумался сунуть Кошу в печь, чтобы лишь пепел после кремации веял над равниной? Ну ладно Иван‑царевич, тот, конечно, не пробовал — чистоплюй он, но дурак‑то, дурак….
Засунув полученный компромат в карман, я направился к подвалу.
Стоп!
Меч‑кладенец. Нужно непременно зарядить его, грядут большие испытания, и любая мелочь может стоить жизни. А уж патрон лишним не будет…
— Васька!
— Мур, — ответили снизу.
— Где меч?
— Му‑ур…
— Где? — переспросил я.
— Мур‑р…
— Говорить разучился?
— My… тьфу ты! Едва не разучился.
— Где?
— Да здесь. Сам же сказал при посторонних изображать из себя непросвещенного котяру.
Васька, разумеется, с кухни и не подумал отлучаться, так что пришлось горе идти к Магомету.
— Прокоп, может, ты знаешь?
— Знаю. Подать?
— Если можно.
— Да ладно, — отозвался кот. — Сиди уж. Сам подам.
Он выскочил и через минуту показался снова. Вид у него был растерянный.
— Хозяин, я здесь ни при чем. — Кот развел лапами. — Не брал я его. Может, Прокоп куда дел?
— Да ты че, пушистый?! — Домовой двинулся на кота, изобразив распальцовку. — За фраера меня держишь? Не тырил я у своих и тырить не буду. Век в общественном нужнике домовать…
— Прокоп Домовинович, не серчай, — пятясь, выкрикнул Васька, — и в мыслях не было. Ну, переложил куда, мало ли…
— Урою!..
— А ну прекратить. — Грохнув по столу кулаком, я тотчас взял себя в руки. — Чтобы больше не было мне никаких неуставных отношений. А то, Прокоп, развел, понимаешь, домовщину.
— Искренне каюсь и заверяю — подобное боле не повторится.
— Вот и отлично, пожмите друг другу руки и вспомните, что мы одна команда.
Пара рук заключила перемирие крепким рукопожатием, вернее лапопожатием. Или… Короче, кот пожал руку домовому, а тот в свою очередь лапу коту.
Достигнув таким образом мира, мы принялись искать меч.
Перевернули дом вверх тормашками, устроили приличный разгром, но меча, увы, не нашли.
С трудом сдерживая рвущуюся наружу злость, я в который раз попытался мыслить логически.
Где он может находиться?
Бесполезно. Дедуктивный метод не моя стезя. Оперировать данными — за милую душу, а строить цепочку умозаключений из ничего — увы и ах!
Васька в который раз спросил:
— Что же это такое — домовой, а не знаешь, что находится в доме?
Прокоп вроде бы не сердился, но кот‑баюн на всякий случай держался поближе ко мне.
В результате тщательных поисков нашей следственной группой была обнаружена даже забытая Наташей помада. Но местонахождение меча по‑прежнему оставалось тайной.
Я совсем было решил отправиться с голыми руками, но тут кто‑то посигналил.
Пришлось обуваться и выходить к калитке, чтобы узнать, кого там принесла нелегкая.
Новенькая иномарка, тонированные стекла, и ни малейшего намека на то, кто это к нам пожаловал.
— Да? — поинтересовался я.
Непрозрачное стекло медленно поползло вниз, и в образовавшийся зазор уставились блюдца зеркальных очков.
— Нам нужен Аркадий Волховский, — донеслось из иномарки.
— Это я.
— Если это ты, то это тебе. — Из окошка высунулась рука с каким‑то свертком.
Не успел я его схватить, как машина рванула прочь под визг шин, развернувшись в облаке пыли.
С недоумением смотрю на картонную коробку, перевязанную красной ленточкой, пытаясь сообразить, что же это такое. Может, ошиблись? Вроде нет… Ерунда какая‑то…
Занеся полученную коробку в дом, я даже не успел посмотреть, что внутри, как раздалось повторное бибиканье.
Кажется, вернулись. Хорошо, что не распечатал… наверное, ошиблись… а то проблем не оберешься.
На том же месте стояла иномарка, но другого цвета.
Прорвало…
— Да? — борясь с ощущением дежа вю, спросил я. На этот раз было иначе — из машины вышел молодой человек. Он улыбнулся и вежливо поинтересовался:
— Если не ошибаюсь — вы Волховский?
— Точно.
— Аркадий?
— Он самый.
— Меня просили кое‑что вам передать. — Он протянул мне полиэтиленовый пакет. — Вот.
— А… Извиняюсь…
— Да? — Он замер, занеся ногу в салон, и повернулся ко мне все с той же приветливой улыбкой на лице.
— От кого это? — Я потряс пакетом, отчего внутри что‑то зашуршало.
— Наталья Вениаминовна просила передать.
— Большое спасибо.
— Я ей передам.
Аккуратно, не поднимая пыли, иномарка укатила.
Я вернулся в дом, не забыв закрыть калитку на засов.
Интересно, что там Натка передала.
В пакете лежали письмо из двух слов: «Береги себя» с отпечатком губной помады вместо подписи, небольшая коробочка с серебряным крестиком и цепочкой (будет чем вампиров гонять, тьфу‑тьфу, только бы не накаркать) и пистолет (!). Красивый, но газовый.
Вот ведь подружка!
А что во второй нежданной посылке?
Срезав розовые веревочки, я извлек на свет божий бронежилет, под которым обнаружились кастет и открытка со смазливой моделью на одной стороне и рукописным текстом на другой.

«Волхв. 
Носи броник и не переживай, отдашь, когда не нужен будет. Все равно у меня еще есть. Это запаска, так что пользуйся на здоровье. Запомни: если запахнет жареным, не медли — звони мне. Сразу же!!! 
Твой друг Цунами». 

Вот ведь ребята! Прислали такие полезные подарки… даже не зная истинного положения вещей.
Натянув бронежилет и надев цепочку с крестиком, я вооружился кастетом и пистолетом и направился в подвал.
Где же мой меч?
Следуя какой‑то странной прихоти, я открыл холодильник, чтобы бросить в рот чего‑нибудь на дорожку и… Вот он. Лежит во всей своей вороненой красе. Завернутый в полиэтилен «ТТ» и две обоймы к нему.
Удача словно повернулась ко мне своим чудным бюстом.
Теперь я готов с боем прорываться, если в доме окажется засада.
— Васька, Прокоп, за мной.
Войдем в сказочный мир вместе.
Уже находясь в комнате за дверью с надписью «ЦАРСТВО ДАЛДОНА. РУСЬ СКАЗОЧНАЯ», кот‑баюн задал вопрос:
— Мы сюда вернемся?
Хотел бы я знать ответ…

Глава 13
ГОСТЕПРИИМСТВО БАБЫ ЯГИ

При вашей‑то красоте, бабушка, у вас еще и избушка на окорочках.
Добрый молодец

Пусть стрелецкие разъезды оснащены технически значительно хуже, чем милицейские патрули в моем времени, но зато рвения у них поболе будет, да и народ к ним относится благосклонно — не чета некоторым… А сами люди? Это же мечта — с их‑то сознательностью — для правоохранительных органов. Бирючи разнесли по всем селениям царский указ, и массы преисполнились рвения. Гром и молния и кило дусту! Это просто чудо, что мне удалось вырваться из своей хаты и стольного града. В одиночку мне уцелеть не светит, не говоря уже о том, чтобы добиться своего. При помощи Троих‑из‑Тени я наловчился порхать не хуже Карлсона, ну, того самого, который живет на крыше. Домовой Прокоп — так это вообще гений шпионажа, проникнет куда хочешь без смазки (разумеется, я имею в виду подкуп посредством дачи взятки должностному лицу, находящемуся при исполнении). При этом предшественник Исаева и Маты Хари остается незаметен. Именно он побывал во дворце у Далдона и разузнал последние новости, а в связи с отсутствием таковых, кроме увеличения вдвое награды за мою поимку да отбытия Кощея к родным пенатам, уточнил, как найти няньку царевны Алены. Необходимые сведения он получил от местного домового, оказавшегося, со слов Прокопа, очень «клевой чувихой». Не знаю — не видел, но информация на руках, и мы в пути. Непросто двигаться маршрутом, описанным существом, которое никогда не покидало пределы дворца, однако опрашивать прохожих слишком рискованно, особенно после того, как на каждом углу огласили перечень моих якобы злодеяний.

«Царский указ 
В году таком‑то, нынешнем, восемь дней тому, волхв Аркадий выкрал дочь мою, царевну Алену Далдоновну. Засим объявляю волхва сего татем злобным, вражиной личной и велю: изловить и немедля доставить во дворец. 
Расстаравшегося ожидает милость моя и ларец злата червоного. 
Царь Далдон». 

Ларец золота — деньги огромные по нынешним временам, так что заработать их желающих тьма… А я один. И всех не осчастливлю.
Легко им золотишко не достанется, я буду защищаться.
Пока у меня между ног… кхм… скажем иначе, пока я верхом на могучем коне, в ножнах верный меч‑кладенец, а в сердце решимость, увеличенная благодаря прочной кольчуге — экс‑бронежилету и серебряному крестику на шее, — берегись, гадина! Трепещи, Кощей!
По здравом размышлении в мою душу начинает закрадываться сомнение: вшестером против целого царства? Кажется, перевес сил не в нашу пользу. Волхв‑самозванец с кучкой чудес ограниченной зоны действия, кот‑баюн с языком‑помелом и храбростью зайца, домовой с замашками шпаненка, Трое‑из‑Тени — уникальные, но малоэффективные помощники, и Ураган — он единственный, кто смотрелся бы в свите былинного богатыря. Конь‑тяжеловоз, способный нести великана с грудой доспехов и при этом идти и идти, вперед и вперед, не зная усталости, не ведая страха. Что бы я без него делал? Ах да… Борька.
Поросшая густым бурьяном тропа наконец вывела к озеру, по другую сторону которого, на лесной прогалине, стоит избушка Яги Костеноговой — няньки царевны.
— И как, верные други, будем перебираться через озеро? — поинтересовался я у спутников.
Ураган склонил голову и принялся подкрепляться, набивая утробу сочной травой.
— Будем делать плот, — решил кот.
— Лучше помаленьку — в обход, — предложил Прокоп, по жизни боящийся воды, а уж в таком количестве…
Трое‑из‑Тени промолчали, как всегда, когда дело касается принятия решений.
— Плот — это хорошо, но долго.
— Идем в обход? — надеясь, что я поддержу его предложение, спросил домовой.
— Тоже нет.
— Знаю. — В порыве озарения Прокоп треснул себя по лбу, отчего едва не свалился с коня. — Мы, чисто, забьем стрелку — бабка сама явится.
— Как ты засоряешь язык! — возмутился кот‑баюн. — Ну что за слова! Ни рифмы, ни…
— Рифмы хочешь? — набычился домовой. — Ты захлопнешь щас же рот, а не то получишь в лоб. Такая рифма тебе пойдет?
— Тихо. — Удавив назревающий спор в зародыше, я спросил: — Купаться будем?
— Нет!
— А придется… — Спрыгнув с коня, я разделся.
Погода жаркая. Вода должна прогреваться, и тратить время на то, чтобы обойти озеро, глупо. Тем более что сроки поджимают. Кощей‑то, скотина, поди не зевает…
Наскоро упаковав торбу, куда поместились кольчуга и оба меча — огнестрельный и газовый, а поверх и штаны с рубахой, я пристроил все это на охапке сухих веток. Опустив получившуюся конструкцию на воду, удостоверился, что она держится на плаву. Если не поднимать волны.
— Ураган, ну давай, смелее, — беря за узду, подбодрил я коня. — А вы чего расселись? — Я посмотрел на домового и кота, замерших в позе суслика. — Особое приглашение надо?
— Вода, — жалобно произнес кот.
— Что вода?
— Она мокрая.
— А бывает другая?
— Нет.
— Тогда какие проблемы?
— Вода.
— Что вода?
— Она мокрая.
— А… кхм… сбой в матрице или дежа вю?
— Кого жую? — поинтересовался домовой.
— Не кого, а чего, — встрял в диспут Васька, — кого жуют каннибалы или людоеды.
— Ну грамотей, — удивился я.
Прокоп же пренебрежительно сплюнул и с классическим выражением типа «ой‑ей‑ёй, какие мы умные…» на сморщенной мордашке произнес:
— Сам толком не знает — те или другие, а туда же…
— Да я… — Шерсть на загривке кота поднялась от яростного негодования, но домовой прекрасно наловчился гасить подобные вспышки лихими затрещинами и оплеухами, так что этим все и ограничилось.
Подождав, пока восстановится хотя бы подобие перемирия, я приступил к выяснению отношений с парой спорщиков.
— Если вы хотите мне что‑то сказать — разумеется, за исключением того, что в озере вода и она мокрая, — то милости прошу… говорите.
Кот‑баюн поднялся на задние лапы, передние сложил за спиной и, выпятив грудь, откашлялся.
— Только не в стихах, — попросил я его.
— Разумеется, — согласился Васька. — Исходя из общей концепции естественного отбора, сформировавшего семейство кошачьих, ярчайшего представителя которого вы можете лицезреть в непосредственной близости, мы имеем возможность проследить процесс зарождения и постепенного формирования негативного отношения к неконтролируемым скоплениям дикой ШО. Исходя из очевидности этого факта, мы имеем самонапрашивающийся вывод. Первородная амеба — мать‑прародительница всех существ на свете, обитает, вернее обитала, в океане и была не умнее сперматозоида, но столь же упорна в своем стремлении достичь цели. В нашем случае — это создание под присмотром всех сил природы и божественного начала венца творения генной инженерии — меня, разумеется, как одного из целого ряда представителей семейства кошачьих…
— Кошко сапиенс, — вставил я.
— Кто?
— Кошка разумная.
— А что — звучит, — решил кот‑баюн. — Повтори еще…
— Кошко сапиенс.
— О да! Прямо в этот миг в моей душе зреет ода величию нашего рода.

Кошко сапиенс — венец творенья,
Не пьешь вина, не ешь варенья,
Но любишь сливки, молоко,
Творог, сметану, колбасу.
и…

— Стоп, стоп! — взмолился я. — Тайм аут. Ты заморочишь мозги кому угодно. Скажи мне просто и доходчиво, почему ты не хочешь перебраться на тот берег. Боишься?
— Я?!
— А здесь много котов‑баюнов?
— Мы вообще очень редко встречаемся в природе, поскольку являемся уникальными.
— Значит, боишься?
— Проявляю разумную осторожность.
— Ага. А ты? — Я посмотрел на притихшего домового. — Тоже?
— Мы домовые — не жабы, плавать не обучены.
— Понятно.
Создавшаяся ситуация требует неординарного решения, а в голову лезет одна ерунда.
— Давайте искать решение, которое будет приемлемым для всех.
— Верно мыслишь, необходим консенсус, — назидательно изрек кот Василий.
— Да где ты словечек таких нахватался? — Я всплеснул руками, пораженный схожестью данного высказывания с тем, что было модно в период правления последнего генсека.
— Товарищ волхв, я, понимаете, развиваюсь, углубляю и расширяю свой мозг. Читаю для этого, и еще… да и вообще…
— Понятно, в макулатуре рылся, — догадался я. Только там он мог найти статьи полуторадесятилетней давности. — Лучше бы Пушкина почитал, Ницше или кого‑нибудь из современников.
— Один араб, а фрицев я не люблю.
— Что так?
— Они меня постоянно на первом же уровне валят.
— Че… Кто тебе разрешил к компьютеру приближаться?!
— Я осторожно… — Васька поспешно отбежал и, уже оказавшись на безопасном расстоянии, огрызнулся: — А сам‑то? Весь винт играми забил, а на меня кричит. Я, между прочим, в срамные даже не заглядывал… там же пароль.
— Чайник чайником, а в хакеры лезет.
— Ну и пусть чайник, тоже мне — вундеркиндер.
— Вундеркинд, — автоматически поправил я. — Нужно переправляться.
— Ни… за… что… — одновременно решили представители местного фольклора.
— Не бросать же вас здесь?
— Не надо.
— Вот то‑то и оно… Была бы лодка.
— Возвращаюсь к предложению сделать плот.
— Ага, и паромную переправу или понтонный мост… Плот мы будем строить дольше, чем идти в обход.
— Пошли в обход, — ухватился за возможность увильнуть от водных процедур домовой, сделав широкий жест рукой. — Мы доедем, мы домчимся на оленях утром ранним.
— Больше в иной мир — ни ногой, я имею в виду вас обоих, а сейчас по коням!
Попытка организовать переправу заняла почти час, включая мое раздевание‑одевание, а поскольку за это время мы ни на шаг не приблизились к цели своей поездки, то можно считать, что до темноты мы точно не успеем добраться до избушки бабушки Яги Костеноговой. Видно, придется ночевать под кустом — не ломиться же в такой час к одинокой пожилой женщине, живущей в глухомани, да, ко всему прочему, совершенно незнакомой.
Уклоняясь от низкорастущих ветвей и прочих неприятных препятствий, которые встречаются в лесной чащобе, особенно когда твой конь мчится звериными тропами, а не человеческими дорогами, я вполуха слушал перебранку тех двоих, которые боятся воды.
В лесу темнеет быстрее, поэтому, увидев избушку в полный рост, я решил сначала, что это не иначе как прихотливая игра тени и мрака создала сие гротескное видение. Но вот я подъехал поближе и чуть не сверзился с Урагана — передо мной стоит самая настоящая избушка на курьих ножках.
А это значит… Баба Яга! Ну конечно, как я сразу не догадался?!
Рассудив логически, я пришел к выводу, что здесь меня не съедят и не выдадут врагам, иначе Аленка не посылала бы меня сюда за помощью.
Взбодрившись, я приблизился к избушке, которая стояла, как и положено, глухой стенкой ко мне, и рявкнул голосом молодецким:
— Избушка, избушка! Стань ко мне передом, а к лесу задом.
— Как ты заклинание узнал? — поинтересовался баюн, когда избушка нехотя, со скрипом в пораженных артритом коленях, явила свое крыльцо.
Скромненькое такое крылечко из пяти трухлявых, косо прибитых досок, ко всему еще и обросших мхом. Впрочем, данного представителя флоры с избытком хватало и на стенках избушки, а уж про крышу и говорить смешно…
Кот и домовой проворно юркнули мне за спину и притихли.
Со смешанным чувством страха и любопытства я обозрел архитектурные достопримечательности сказочной хатки не менее сказочной Бабы Яги — Костяной Ноги. В особенности взгляд притягивала прибитая над входом голова какого‑то мутанта: по строению черепа — человек, по наличию ветвистых рогов — олень или лось.
— Хозяюшка! — молодецки крикнул я.
— Юшка… юшка… — отозвалось горное эхо, неведомо как попавшее в дремучий лес и заблудившееся на веки вечные.
Нервно вздрогнул за спиной домовой.
— Дома есть кто?
— Кто… кто… — прокаркало эхо.
— Кот в пальто, — подал голос баюн.
— Ждите меня здесь. — Соскочив с коня, я взошел на крыльцо и постучал.
— Эгей, хозяюшка!
— Никого нет дома, — произнесло что‑то над моей головой.
— Как это нет? — удивился я, потирая ушибленные при стремительном отступлении спину и то, что находится пониже.
— Яга на курсах повышения летного мастерства, — любезно пояснил рогатый череп, прибитый над крыльцом.
— А скоро она вернется?
Но голова застыла, словно и не к ней обращаются. Зато за спиной раздался треск и дикий чих.
— Скоро, милок, скоро.
Как Баба Яга (на то, что это именно она, ненавязчиво намекает помело, ступа и длинный нос крючком с огромной волосатой бородавкой на левой ноздре) сумела незаметно приблизиться — ума не приложу.
— Здравствуйте, бабушка, — воспитанно поздоровался я, стараясь не пялиться на нее.
Она же тем временем выбралась из ступы, задрав юбку выше головы, отчего обнажилась по пояс. Явив на всеобщее обозрение отсутствие в этой глуши самого понятия нижнего белья и свою знаменитую костяную ногу. Сделанная наподобие протеза, бедренная кость какого‑то крупного зверя прикреплена к обрезанной ниже колена культе посредством хитрой системы ремешков.
Галантно подав руку, я помог Яге спуститься на землю.
— Чаво не сидится тебе на печи, человече? — прошамкала бабка, с кряхтеньем разминая затекшие мышцы. — Аль антерес какой есть в глуши нашей, аль иной отрады ищешь? Эт я могу… ты не смотри, что стара, я еще — ей‑ей! — любой девке нос утру.
— Спасибо, но…
— Ну и дурак, таких перспектив не видишь, — сказала костеногая. — Тебя, часом, не Ванюшей кличут?
— Нет.
— А че приперся тодыть?
— Аленка сказала: если что — к вам идти.
— Аиньки?
— Аленка сказала: если что — к вам идти.
— Эт какая‑такая Аленка?
— Царя Далдона дочь.
— Аленушка, значится, прислала… случилось чего?
— Кощей похитил ее.
— Ах, супостат! Спасать девку из полона надобно, а ты с похабными предложениями лезешь…
— Да я…
— Ладно. Отнеси ступу с помелом к крыльцу и заходи — не бойся, не съем.
— Спасибо.
— Ну, буде‑буде… Хотя жаль…
— Чего?
— Наваристый ты, высококалорийный.
Едва не поперхнувшись, я молча схватил ступу и потащил ее к избе.
Вот и ходи после этого в гости незваным… А как же исконное русское гостеприимство: все лучшее на стол гостям? Здесь уж скорее «лучшего гостя на стол» получается.

Глава 14
ПЕРЕТЯГИВАНИЕ С ПОСЛЕДСТВИЯМИ

Губит людей не пиво — губит людей вода!
Чапаев

Проснулся я оттого, что под моей кроватью что‑то ритмично скрипело.
Могут ли завестись мыши или крысы в избушке на курьих ножках?
Взвесив все «за» и «против», я собрался с духом, выпростал голову из‑под одеяла, свесился с кровати и заглянул под нее.
— Доброе утро, — поздоровался Прокоп, не прекращая своего занятия. — Я вот с Фросей познакомился.
— Здравствуйте, — обратила на меня затуманенный взор новая знакомая домового.
— Извините, не буду вам мешать. — Смутившись, я поспешил прочь из комнаты, слыша, как за спиной Прокоп шепчет своей знакомой: «Теперь ты сверху».
Вот, значит, как размножаются домовые? А я‑то думал…
Выйдя из избушки, я с удовольствием отметил тот факт, что все, кроме меня, заняты делом. Одни скорее приятным, чем полезным, другие наоборот — скорее полезным, чем приятным.
Кто эти «одни», которых двое, и так понятно, а вот полезным делом заняты: Баба Яга, которая самоутвердилась на роль организатора, кот‑баюн и даже мой конь Ураган. На последнего нацепили кожаные ведра, которые наполняет из озера бард‑самоучка, а потом вся набранная жидкость идет на полив разной растительности, коей засажен небольшой (соток шесть) приусадебный участок. Здесь и мох самых разных цветов, и плесень, и мухоморы‑поганки разные, я уж молчу о густых зарослях вечнозеленой травы. Стоп! В данном случае слово «трава» является, кроме всего прочего, еще и именем нарицательным… в определенных кругах, среди любителей посмеяться дико, поесть по‑свински и воздух испортить запахом горелой резины. В общем‑то из этого сырья можно и ткань делать. Неужели Яга — ого! — использует эти дары природы?
Позевывая и потягиваясь, я поежился под утренним солнышком и направился к озеру — искупаться.
— Брр… какая холодная.
Немного поплавав, я согрелся и начал получать удовольствие. Водные процедуры с утра — заряд бодрости на весь день. Энергично работая руками и ногами, я погружаюсь до самого дна, а затем, увлекаемый Троими‑из‑Тени, устремляюсь к поверхности. При мощной реактивной тяге в две теневые силы меня выбрасывает из воды полностью, словно резвящегося дельфина. Зависнув в воздухе, я делаю кувырок и вновь ухожу в воду.
Во время очередного виртуозного выныривания до моего слуха донеслись бурные овации.
Стоящие на берегу Баба Яга и кот Василий аплодируют, кроме того, божий одуванчик, специализирующийся на черной магии, еще и свистит заливисто, как Соловей — разбойник.
Думая, что их восторг вызвало мое мастерство, я изобразил изящный поклон, зависнув в полуметре над уровнем воды.
— Ой! — устыдившись увиденного, я растерялся и рухнул в воду под дикий хохот тех двоих, что постоянно торчат у меня за спиной. Теперь стало понятно, почему они с такой охотой помогали мне выпрыгивать из воды… но вот как я умудрился лишиться детали своего гардероба, единственной к тому же на данный момент?
То‑то они веселятся… На нудистском пляже ни разу не были, что ли?
Пока я в воде — проблем нет, но вот как выбраться из нее — это задача. Не до такой степени у меня атрофирована стыдливость, чтобы голышом бегать пред светлыми очами бабушки Яги. Кот‑баюн — это ладно, самец все же.
Спасительная идея созрела мгновенно.
Я заплыл в небольшую заводь, поверхность которой была густо усеяна кувшинками. Не фиговый листок… да и я не Адам.
Выбрав лист побольше, я потянул его и извлек на свет вместе с довольно длинным куском стебля. Чудесно! Можно использовать в качестве ремня.
Осталось только приладить его.
Но не тут‑то было…
Что‑то коснулось моего бедра, и мгновение спустя рядом с моей головой показалась еще одна — женская.
— Здравствуйте, — приветствовал я незнакомку. — Чудесная водица, не правда ли?
— Люби меня. — Девушка обвила меня ногами и руками и прижалась грудью.
— Не так быстро. — Я начал вырываться, но ее хватке позавидовал бы и дзюдоист.
— Люби меня, — повторила она, встряхнув зелеными волосами. Такого же цвета глаза, совершенно лишенные радужной оболочки, не отобразили даже намека на страсть, звенящую в ее голосе.
— А как же ухаживание, цветы, первые поцелуи? — Я повторил попытку вырваться.
Вместо ответа она потянула меня под воду. Если бы не Трое‑из‑Тени, я уже пускал бы пузыри.
— Люби меня. — Она опустила одну руку под воду и ухватила предмет моей мужской гордости.
— У меня старые принципы: до свадьбы — ни‑ни, и, кроме того, я не знаком с твоими родителями…
— Люби меня. — Ее пальцы сжались.
— А‑а‑а! — благим матом заорал я и принялся вырываться всерьез.
Трое‑из‑Тени рванули меня вверх, девушка вниз, а я толкнул ее от себя.
Любвеобильная маньячка соскользнула, но пальцев не разжала, наоборот, она приспособила для этой цели и вторую руку.
Не переставая орать, я ударил ее кулаком в лицо.
Раньше женщин мне бить не приходилось… но какие к черту манеры, когда здесь такое вытворяют с невинным отдыхающим?
Лучше бы я ее не бил — она дернулась — мне же хуже.
От боли на глаза навернулись слезы, а из прокушенной губы потекла кровь.
— А‑а‑а… оторвешь! А‑а‑а… — Две противоборствующие силы грозили превратить мой мягкий баритон в писклявый фальцет. Зачем я такой нужен буду Аленушке? Разве что для безопасного секса (что может быть безопаснее его полного отсутствия?). — Помоги‑и‑ите‑э‑э!..
Баба Яга, вооружившись помелом, что‑то прошептала и взмахнула приспособлением для уборки территории, а по совместительству транспортным средством. Домогавшуюся меня девку словно током шарахнуло, она дернулась и, разжав руки, плюхнулась в воду.
Меня подбросило на несколько метров вверх.
— Пронесло, — дрожащим голосом сообщил я.
— Бывает, — в унисон согласились Пусик и Гнусик, транспортируя меня к берегу.
Коснувшись ногами земли, я обессиленно рухнул ниц. Баба Яга нарвала пучок травы, разжевала и, выплюнув полученную кашицу на лист подорожника, приложила народное снадобье к многострадальной конечности. Кот‑баюн запрыгнул на кочку и принялся мурлыкать в усы:
— Как же тебе повезло, моей невесте…
К нему присоединились Прокоп со своей подружкой. Хорошо хоть они петь не стали.
— Все вы, мужики, одинаковые, — пробурчала Яга. — Стоит увидеть юбку — тут же норовите под нее залезть.
— Больно.
— Конечно больно, — согласилась сердобольная старуха. — Как же не болеть — вон как распух… Или он у тебя от рождения такой?
— Хозяин, — прервал кот свое музицирование, — в свете новых фактов — может, вернемся? Ну зачем теперь вам эта царевна? Ради славы геройской разве что…
— У‑у…
— Теперь не мычи, — прервала гневную тираду Яга. — Нечего было к русалке цепляться.
— Она сама.
— Конечно сама. А чей‑то ты к ней поплыл?
— Я не к ней — за кувшинкой.
— Н‑да… Жаль, не Ваней тебя зовут. А то дурак вылитый.
Спорить со старухой не хочется, да и снадобье начало действовать, смягчая боль и клоня ко сну. Вот эта особенность человеческого организма мне нравится — со стрессом лучше всего бороться во сне. А там, гляди, и отпустит…
Яга покряхтела, наклонилась и, подхватив меня на руки, понесла в избу.
Удивиться ее силе я не успел — уснул. Но перед тем как кануть в объятия Морфея, успел‑таки подумать: «Вот как, оказывается, увлекают под воду русалки!»

Глава 15
ТРЕТИЙ ВСЕЛЕСНОЙ ШАБАШ

Если кто‑то крылатый упал с неба, не спеши креститься. Это может быть не ангел, спустившийся на землю, а очередной ученик Дедала.
Древнегреческая примета

Здоровье восстановилось за неполных два дня, а вот уязвленное мужское самолюбие продолжало взывать к мести не утихая.
— Какие планы? — поинтересовался кот‑баюн в сотый раз.
— Куплю спиннинг, фаллоимитатор и буду ловить вражью девку на живца.
— Может, простим?
— И простим, и шашкой динамитной угостим.
— Она не виновата.
— И ты считаешь, что я сам полез?
— Нет. Натура ее такова. Вот, к примеру, рвешь ты розу и уколол палец о шип. Разве роза виновата?
— Что ты мне как несмышленому дитяти прописные истины разжевываешь? Уж и поворчать нельзя…
— Можно.
— Ну спасибо…
— Ну пожалуйста…
— Не умничай — мышей ловить заставлю, — прикрикнул я на кота Василия.
— Тиран.
На явно зреющую революционную ситуацию я не успел ответить — изба заходила ходуном.
Кого там черти принесли?
Выйдя на крыльцо, я столкнулся с бабушкой Ягой, которая самолично встретила гостей.
В паре метров над землей зависли две метлы, на древках которых на манер амазонок восседали две девчушки лет по тринадцать — пятнадцать. Обычные сельские девочки (если не брать во внимание их манеру передвигаться), с густыми рыжими волосами и веснушчатыми носами.
Завидев меня, они захихикали и так подмигнули Яге, что я залился алым румянцем, когда понял, какие фривольные мыслишки посетили их прелестные головки.
— Здравствуйте.
Девчата кивнули и тотчас обратились к хозяйке, время от времени стреляя глазками в моем направлении, отчего мои волосы наэлектризовались и встали дыбом.
— Сегодня ночью на Горбатой поляне, где цветут черные цветы, состоится третий вселесной шабаш. Мы от имени своих наставниц и от себя лично просим вас посетить торжество, дабы быть почетным свидетелем при получении нами аттестата зрелости.
— Я буду, — пообещала Яга, и малолетние ведьмы просияли. — Возможно, не одна.
— Это для нас такая честь! — Гостья, которая благодаря начинающим наливаться округлостям казалась постарше, сложила руки на груди.
— Будут танцы, веселье, игры и много всяких вкусностей, — затараторила младшенькая.
— Ну что, волхв, сопроводишь старушку на танцы? — обратилась ко мне Баба Яга.
— Вообще‑то я собирался сегодня отправиться в путь, — неуверенно произнес я. Поскольку на самом деле рассчитывал все же на помощь Яги — куда уж мне в одиночку против Кощея…
— Небольшая задержка роли не сыграет, а вот поддержкой на шабаше ты сможешь обзавестись.
— Если так…
— Мы будем вас ждать, — пропищали вертихвостки и, заложив крутой вираж, умчались прочь.
Проводив их взглядом, мы начали собираться на ночные посиделки.
Пока Баба Яга выискивала какие‑то снадобья, я решил погладить штаны и рубаху. А зря…
На шабаш я все равно отправился в обновках, которые где‑то выискала Яга (надеюсь, они остались не от съеденных царевичей‑королевичей — уж больно роскошны), а вот все пальцы покрылись ожогами. Небольшими, но болезненными. А что? Попробуйте сами гладить пудовой чугунной болванкой с горящими внутри углями…
Шабаш. Время и место, когда и где ведьмы снимают стрессы, которые, к слову, весьма часты, поскольку работать им приходится с людьми, причем самой нестабильной их категорией.
Думаю, что и без дополнительных пояснений ясно, где расположена поляна, на которой собирается вся окрестная нечисть, дабы на других посмотреть да себя показать. Правильно! В самом глухом месте посередь векового леса, на Лысой горе, где не ступала нога, обутая в лапоть; за кольцом непроходимых болот, кишащих пиявками и кикиморами; под сводами огромных дубов, помнящих, как одна обезьяна волей случая отведала мяса и начала думать, где бы урвать еще, таким образом ступив на путь, приведший к возникновению вида homo sapiens.
Кстати, о пути… До места сбора наша небольшая компания добралась меньше чем за час. Но не потому, что искомое место было близко, а состояние ведущих туда дорог — прекрасно, а лишь благодаря хорошим летным качествам ступы да высокому мастерству Яги, виртуозно владеющей помелом. Прокатились с ветерком… Вот только Урагана пришлось оставить у избушки на курьих ножках — ступа не обладает достаточной грузоподъемностью. Нам и двоим‑то тесно в этот одноместном транспортном средстве.
В самом центре поляны, сплошь заросшей черными тюльпанами, отчего она выглядела как родимое пятно на лысине великана, полыхал огромный костер, словно огонь маяка указывая направление той части завсегдатаев шабашей, которые не обладают достаточно развитым ночным зрением.
Баба Яга лихо пошла на снижение, и ступа остановила свой полет, более всего в последний момент напоминавший падение, в непосредственной близости от земли.
Кот‑баюн тотчас спрыгнул на землю, закинув за спину свой инструмент, и принялся с самым равнодушным видом умываться, вылизывая и без того чистые лапы.
Следом за волосатым поэтом‑песенником транспортное средство покинула ведьма (данное слово является не констатацией определенной черты характера старушки, а указывает на род ее занятий).
Домового Прокопа пришлось ссаживать за борт чуть ли не силой. Натерпелся малый за время полета — это с его‑то страхом высоты. Несчастный — в нем собралась целая коллекция всевозможных фобий.
Когда глаза адаптировались к веселому бегу бликов, отбрасываемых огнем, я смог осмотреться, прежде чем ступить на незнакомую территорию. Баба Яга, конечно, крутая «крыша», но мало ли что…
На поляне к этому моменту собралось всего несколько человек и прочих существ. Наверное, гости только начали прибывать, поскольку наблюдалось явное несоответствие между количеством готовящейся снеди — чего стоят два целых быка, зажариваемых на медленном огне, — и числом ртов, то бишь едоков, коим надлежит расправиться со всем этим изобилием.
Все это больше напоминало огромный туристический лагерь, чем собственно шабаш. По крайней мере такой, каким его описывали святой инквизиции якобы очевидцы. Однако посмотрим, что дальше будет.
Со свистом, заставив меня испуганно присесть, над головой мелькнула метла, по обе стороны которой свешивалось по стройной ножке с алыми ноготками в облаке развевающейся юбки.
Ведьмочка (а кто еще может летать на метле?) проворно спрыгнула на землю и, одарив меня мимолетной улыбкой, поспешила вслед за чинно хромающей Бабой Ягой, появление которой было встречено бурными восторгами. Однако популярная старушка…
Подобные же чувства, только у нечеловеческой части гостей, вызвало появление Прокопа. Они обступили его и принялись выпытывать: кто таков, откуда будет, и вообще? И при этом их глазки, преимущественно с вертикальными зрачками, нет‑нет да и стреляли в моем направлении.
Мне вдруг захотелось порисоваться: мол, я тоже не лыком шит, — и я тихонько скомандовал Троим‑из‑Тени взлет. Они аккуратно подхватили меня под руки и подняли в воздух. Присутствующие замерли, раскрыв рты, — я выпятил грудь, упиваясь моментом и теша самолюбие. Остановись, мгновение! Словно звезда в свете «юпитеров» я расцвел лучезарной улыбкой, но тут шепот за спиной заставил меня насторожиться.
— Ни спасиба тебе, ни пожалуйста, — возмутился Гнусик.
— Ты к нему слишком строг, — встал на мою защиту Пусик.
— Не буду помогать, — решил более вредный из братьев, поселившихся в моей тени, и отпустил меня.
Лишившись одной из точек опоры, я кувырнулся и оказался в траве, ногами к звездному небу.
Весь шабаш ахнул и бросился мне на помощь. Приняли за своего… а своих в беде не бросают.
Мне подстелили под голову плащ и принесли вина.
Я выпил.
Полегчало.
— По… кх‑кх… — закашлялся я, пытаясь одновременно поблагодарить и глотнуть вина.
Все принялись блистать своими познаниями в медицине. От банального кровопускания до наименее вредного для здоровья искусственного дыхания «рот в рот».
Баба Яга властно отодвинула добровольных помощников и двинула меня кулаком по спине. Помогло.
— Мясо подгорит, — пробормотал я, передернувшись от одной только мысли о пропаже такого количества продовольствия.
Поняв, что со мной уже все в порядке, сердобольная нечисть расползлась по своим делам.
Рядом остались кот, домовой, Баба Яга и обладательница прелестных ножек, скрытых теперь под пестрым цыганским платьем. Можно вспомнить и о присутствии неотлучных Троих‑из‑Тени, но что‑то я обижен на них…
Незнакомка, откашлявшись, представилась:
— Катарина.
— Очень рад. Аркадий.
— Взаимно. Просьба у меня к тебе, ведьмак.
— Я ведьмак?
— Это же сразу бросается в глаза… молодой, сильный, с мечом и магией. Чем еще может заниматься мужчина, имеющий столько положительных качеств? Конечно, бороться со злом!
— Ну…
В принципе она была права. Кощей — олицетворение зла. На этом сходятся все авторитетные источники. А поскольку мне как ни крути, а придется сражаться с ним ради освобождения Аленушки, то выходит, что я борец со злом.
— Тебе, наверное, хочется узнать о противнике поподробнее? — спросила Катарина.
Я бросил взгляд на Ягу, ища поддержки, но та отвернулась, пряча улыбку. Придется самому решать.
— Я в общем‑то спешу. Кощей украл… я должен…
— Помоги, пожалуйста. — Из глаз ее потекли слезы, она, всхлипывая, уткнулась лицом мне в грудь. — Это очень, очень злобная тварь. Двуликая, мерзкая, грязная и… и…
— Спокойно. Расскажи все поподробнее. — Я смирился с тем, что придется помогать.
Когда же я‑то смогу найти тихое местечко, уткнуться носом в ложбинку между грудей любимой и просто понежиться, вдыхая нежный аромат ее кожи? Мечты, мечты…
— Впервые тварь сия появилась около года тому и с той поры вершит злодеяния каждую вторую ночь после полной луны. И всегда остается невидимой, лишь истерзанный труп очередной жертвы взирает на звезды мертвыми глазами с мольбой об отмщении.
— Как она убивает людей?
— Не людей. Она охотится на лесных дев.
— Понятно, — кивнул я, все больше теряя нить разумения. — Вскрытие производили? Отчего наступила смерть, установили?
— Вскрытие?! Смерть? А… умерли они оттого, что тварь уничтожала материнское древо.
— А?
— Это не просто людское равнодушие… тварь не рубила все деревья подряд. Нет! Она безошибочно определяла материнское древо и приступала к злодеянию в тот момент, когда девы пребывали в лоне дерева. Ты только представь себе страх, который испытывает дева, когда убийца начинает методично и изощренно кромсать плоть материнскую… Боль достигает предела, и дерево исторгает из своих недр деву… Время он выбирает точно: на небе светит полная луна и нет спасения деве, ибо под светом этим она лишается своих чар. Наслаждаясь триумфом, убийца повергает беззащитную жертву к своим ногам. Он терзает ее хрупкую плоть, предаваясь акту любви, но неутолима его жестокость и нет в его действиях ни капли любви или жалости — лишь звериная похоть…
— Сексуальный маньяк, — констатировал я, размышляя, как вычислить местного Джека Потрошителя.
— Но и этого мало злобному рассудку палача. Он оставляет едва живую деву и обкладывает хворостом ствол ее материнского древа. Затем поджигает его… Как можно получать удовольствие от чужой муки? Огонь пожирает материнскую плоть, выжигая душу лесной девы.
— Сволочь! Псих конченый, — зло бросает домовой, потрясенный неслыханной жестокостью.
На меня рассказ не производит такого сильного впечатления. В моем мире подобных серийных убийц пруд пруди. Почитай в каждом большом городе пара‑тройка имеемся.
— В довершение злодеяния тварь срезает с тела жертвы все участки кожи, покрытые волосами.
— Скальпирование?
— Это слово мне не знакомо, — отвечает девушка.
— Он срезает кожу с головы?
— Да. Но не только.
— На основании полученных данных уже можно поставить диагноз и назначить лечение.
— Что?! — в один голос воскликнули все присутствующие, по всей видимости решив, что у меня крыша поехала.
— Поскольку шоковую терапию еще не изобрели, значит, маньяка нужно обезвредить посредством обезглавливания.
— Как так?
— Как, как… топором по шее.
— Великолепно.
— Суд заслушал показания, — официальным тоном произнес я, — и постановил: наказание — смерть. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.
Если присутствующие чего и не поняли из моей речи, то основную идею они уловили верно.
Длинноногая ведьмочка поцеловала меня в щеку, Баба Яга похлопала по плечу, а кот с домовым грянули дружное «Гип‑гип… Ура!»
За всеми этими делами время прошло незаметно, и яства заняли свои места на постеленной прямо на траве скатерти.
Гостей значительно прибавилось. Несколько десятков ведьм самого разного возраста, от десятилетних учениц до вековых грандов помела и ступы, большей частью в сопровождении разных представителей сильного пола, по большему счету колдунов, заклинателей, кудесников и ведунов. А вот моих коллег — волхвов на шабаше не оказалось. Среди представителей рода людского расселись лешие, водяные, оборотни в человеческих ипостасях и куча мелюзги: листовички, шишочники и даже грибовик: крупный белый гриб с ножками, ручками и шикарными тараканьими усами.
Когда почетные гости расположились, встала одна из ведьм. Она выдержала паузу, ожидая, пока у всех в руках не окажется по изящному резному бокалу с каким‑то напитком, и провозгласила тост:
— От имени обитателей этого леса хочу поприветствовать всех присутствующих и высказать пожелание видеть вас всех здесь и впредь. За добрососедские отношения, за солидарность и за шабаш!
Влив свой восторженный голос в радостный хор, я опрокинул содержимое бокала в рот.
Напиток оказался чудесным коктейлем. Малиновый с привкусом чего‑то слегка кисленького.
Между тем распорядительница шабаша начала представлять гостей всему честному народу. Сия чаша не миновала и меня. И хотя скромность требует пропустить эпитеты, которыми меня награждали, но… приятно увидеть все это там, откуда уже не вырубишь топором.
— Волхв Аркадий. Доверенный советник царя Далдона, возлюбленный царевны Алены, личный враг Кощея Бессмертного. Борющийся за справедливость с мечом‑кладенцом в правой руке и молнией в левой. Прошу любить и жаловать!
— Слава истребителю Кощея! — прокричали присутствующие, выразив свои чувства к Бессмертному.
— И пока мы не приступили к трапезе, — продолжила распорядительница, — я прошу всех присутствующих оказать посильную помощь сему молодому волхву в его благородном деле. От себя лично я приношу волхву в дар клубок путеводный. Скажи куда катиться, и он укажет путь в любое место. Думаю, для столь одаренного волхва не составит труда сложить командное заклинание?
— Разумеется, нет, — уверенно заявил я, надеясь попозже у Яги узнать, что это за заклинания такие.
Вслед за распорядительницей шабаша пред светлые очи гостей вышли три молоденькие девушки в зеленых одеяниях.
— Лесные девы, — шепнула мне на ухо Яга.
А по мне так обычные девушки — личиком симпатичные, телом хрупкие и нравом озорные.
Девы создали замысловатую композицию и замерли. В отблесках костра они стали похожи на поникшие у воды ивы… Подул легкий ветерок, и они принялись колыхаться под его дуновением. Порывы ветра усилились, движения стали резче, отрывистее. В неистовом танце девушки стали неспешно раздеваться. Со стороны все выглядело так, словно это ветер разоблачал их.
Гости восторженно зааплодировали, поддерживая своеобразный стриптиз.
Воздух со свистом заметался среди хрупких тел дев, срывая остатки одежд. Последний яростный порыв — и девушки замирают словно изваяния. Холодный лунный свет окутывает блестящие от пота тела. Лесные девы поднимают свои разбросанные вещи и удаляются в чащу под бурные аплодисменты зрителей, с тем чтобы спустя мгновение вернуться к столу уже одетыми в свои зеленые одеяния.
Если я не найду маньяка, одна из этих девушек может стать его следующей жертвой.
Бокалы вновь наполняются, их содержимое следует по уже проторенному пути. По желудку разливается тепло, а по телу — сладкая нега.
Лениво жуя ломоть мяса вприкуску с пучком петрушки, я глазею на выступления коллективов ведьмовского творчества.
В перерыве между выступлениями ко мне подошли два рослых паренька и представились:
— Владигор. Волкодлак.
— Яринт. Волкодлак.
— Аркадий. Волхв.
— Мы хотим попросить вас, — с чудесным французским прононсом заговорил светловолосый. — Возьмите нас с собой в поход на Кощея. Мы выносливы, быстры, легко идем по следу… в сражении не дрогнем.
— Вы не против, если я обдумаю ваше предложение?
— Нет. Мы будем с нетерпением ожидать ответа.
— Я постараюсь не затягивать с ним.
Поклонившись, оборотни вернулись на свои места, я же попросил совета у Бабы Яги:
— Их предложение заманчиво, но…
— Что же тебя тревожит?
— Буду ли я с ними в безопасности?
— От чего? — уточнила Яга.
— Не зарежут ли они меня во время сна или с голодухи?
— И где только Аленка отыскала такого волхва?
— А что?
— Ты элементарных вещей не знаешь…
— Кого на что учили… А каких?
— Волкодлаки не едят человечины даже с «голодухи» — кому охота навечно в волчьей шкуре остаться? — а уж предавать тебя им и вовсе не с руки. Зачем, скажи на милость, им идти против своей породы? И среди них встречаются предатели и полоумные, но Владигора я знаю уже почитай годков двадцать, еще с той поры, когда он бегал по лесу пузатым карапузом, не способным обращаться в волка. Ко мне он бегал заговаривать разболевшиеся зубы и лечить поколотый нос. Нет, не сомневайся, они пригодятся.
Яга древней и ей видней…
К концу шабаша уже после приема молоденьких учениц в ряды полноправных представительниц почетной профессии ведьм, когда перед моими глазами от обилия зайчиков, пойманных во время демонстрации претендентками ведьмовского минимума, плясали все цвета радуги, мой отряд насчитывал уже два десятка бойцов. Два чародея, двенадцать волкодлаков и даже один «биотрансформер» — огромный, весь покрытый густой шерстью мужик, умеющий по своему желанию обращаться хоть в медведя, хоть в тигра или снежного барса.
Заключительным аккордом шабаша стало поэтическое выступление начинающего юного дарования — кота‑баюна Василия.
Ударив по струнам, он объявил:
— Баллада о героическом волхве.
Раздались аплодисменты, и баюн запел:

Среди лесов дремучих,
Среди дубов могучих,
Где звери говорят
И даже камни зрят
Из года в год, из века в век
На ручейка веселый бег,
На свет далеких звезд,
Возню средь птичьих гнезд.
С все видевших, все знающих,
Под мягким мхом скучающих,
Сквозь сон на мир взирающих,
Лениво так вздыхающих
Волхва рожденье сбило спесь.
И это, верьте мне, не лесть.
Сверкнула молния, ударил гром
И в пламени рожден был он.
Зверушкам малым — покровитель,
Вражине злобной — грозный мститель.
Коль горе где или беда,
Спешит на помощь он туда.
До неба горы — не преграда,
В борьбе со злом его отрада,
А детский смех ему награда.

— Любезная публика! — обратился кот Василий к присутствующим, шаркая ножкой, и снова запел:

Приятно вспомнить о награде,
Но мне хотелось бы сказать,
Два слова — не бахвальства ради.
Я — котик скромный, все ж признаюсь —
Не будь меня — сему волхву
Трудненько бы пришлось в походе,
В его раденье о народе.
Почто ж молва меня обходит?
Я просто кот, ну так и что ж?

И Василий принялся раскланиваться под бурные аплодисменты, переходящие в овации. Растет Василий… вот только голос…
На этом шабаш объявили закрытым. Гости начали расходиться, разлетаться и расползаться по своим домам и норам.
Кроме новых знакомств, массы приятных впечатлений и сытого брюха, участие в данном мероприятии существенно повысило мою боеспособность в магическом плане. Время не потеряно даром — у меня появился реальный шанс спасти Аленушку из плена.
Лешие подарили маскировочный плащ, обладающий свойствами хамелеона. Ведьмы наделили прирученной метлой, пузырьком с сонным зельем и амулетом от сглаза, а уж расцеловать старалась каждая вторая. Амулет я надел на шею, под крестик, хотя от него и подозрительно попахивало… Грибовик подарил свою миниатюрную копию, сделанную из сказочного дерева и наделенную способностью распознавать отравленную пищу. Шишочники и листовички, словно сошедшие со стенда с детскими поделками, дали совершенно уникальную вещь: с виду обычная сосновая игла, длинная и грязно‑желтая, но стоит воткнуть ее в трещинку, капнуть на нее водой — и она расколет самый прочный монолит.
Выразив признательность всем собравшимся и с благодарностью приняв заверения в сотрудничестве, я отправился вершить подвиги.
Баба Яга с домовым и котом отправились к избушке на курьих ножках готовить провизию к походу и координировать все силы нашей небольшой, но за последнее время значительно выросшей армии.
Я же на пару с длинноногой ведьмой направился в места, где свирепствует жестокий маньяк.
Отныне мой лозунг: «Искать и найти, найти и поймать, или убежать, если противник сильнее».

Часть III
В ТРИДЕВЯТОМ ЦАРСТВЕ, В ТРИДЕСЯТОМ ГОСУДАРСТВЕ

Глава 16
СЛЕДСТВИЕ ВЕДЕТ ВОЛХВ

Будет сидеть. Я сказал!
Глеб Жеглов

Езда на метле, даже управляемой профессионалкой, сущее наказание. То ли дело комфортная ступа… если бы не Трое‑из‑Тени, я точно бы не решился на такой перелет.
Мою спутницу я для краткости нарек Кэт, против чего она нисколько не возражала. И если при первом знакомстве я установил, что она крутая наездница, обладательница пары длинных точеных ножек и симпатичного личика, то за время полета открылись еще несколько ее положительных качеств.
Во‑первых, Кэт оказалась прекрасной собеседницей, способной не только говорить, но и слушать.
Во‑вторых (чтобы вы не подумали чего, сразу поясню: она пониже меня ростом, я сижу сзади и, обхватив руками, держусь… на чем в итоге оказались мои руки, думаю, не нужно разжевывать)… Скажу одно — они великолепны. Нет, нет! Я не позволил себе ничего лишнего, никаких вольностей, просто на меня, как и на любого нормального мужчину с правильной ориентацией, женская красота производит благоприятное впечатление.
И наконец в‑третьих, юная ведьма оказалась моей землячкой. А выяснилось это, когда в ответ на произнесенное мною «эгэш» она сказала: «То‑то и воно». Все‑таки приятно знать, что где‑то в этом мире есть казацкий род. Будет совсем туго — подамся на Сечь, если она, конечно, есть, а нет… буду внедрять вольницу самостоятельно. Кэт об этом ничего не знает, но это еще ни о чем не говорит — она покинула родное село в очень юном возрасте, так что все ее воспоминания ограничиваются парой десятков слов «ридной мови» и размытыми детскими воспоминаниями о жареном сале с луком и заскорузлых маминых руках, пахнущих молоком и полевыми травами.
— Тпру! — совсем как амазонка приказала метле ведьма и ловко соскользнула на землю.
Я последовал за ней при помощи Пусика и Гнусика, умудрившись не растянуться.
Одной‑единственной поездки верхом на помеле мне хватило, чтобы твердо решить не совершать подобной ошибки вновь.
— Убийства происходят всегда в этой части леса, — сообщила Кэт.
— Вон те обгорелые стволы деревьев — это то, что я думаю?
— Да. Это материнские древа, оскверненные убийцей.
Подойдя к ближайшему горелому остову, я осмотрел следы топора.
— Да…
— Что?
— Здесь есть поблизости какие‑нибудь поселения?
— Есть. За тем холмом деревенька Хрычовка, хат в двадцать. Промышляют рыбой, грибами да ягодами. На том берегу хижина отшельника, умом малость тронутого. Ниже по течению обитает род волкодлаков. Вот, пожалуй, и все, если не считать разной безобидной живности.
— Негусто. Это облегчает дело. Если отбросить версию о пришлом маньяке, то круг подозреваемых весьма узок.
— Ты догадываешься, кто это делает? — удивилась Кэт.
— Понятия не имею… но надеюсь найти.
— И где, ведьмак, ты будешь искать?
— Волхв.
— Что «волхв»?
— Я волхв, а не ведьмак.
— Волхвы не носят мечей.
— А я ношу.
— Значит, ты ведьмак.
— Нет, Кэт. Я волхв. Просто обстоятельства так сложились…
— Это не важно. Главное — найди убийцу.
— Именно этим я и намерен заняться. Кто живет ближе всех?
— Отшельник.
— Веди к нему.
— Садись. — Катарина оседлала метлу и похлопала по древку позади себя.
— Обязательно лететь?
— Нам нужно перебраться через реку.
— Там водятся русалки?
— Да. А что?
— Ничего. Полетели.
В этом полете обнаружилась и положительная сторона — он оказался на удивление коротким.
Жилище отшельника являло собой помесь бункера и землянки. Вырытую под корневищем гигантского вяза яму спереди и сверху выложили бревнами без следов обработки.
— Эй, хозяин! — окликнул я отшельника.
В ответ ни звука. Лишь неугомонный дятел нещадно эксплуатирует свое природное долото, дырявя деревья в поисках разнообразной съедобной живности.
Откинув шкуру, которая заменяла дверь, я заглянул внутрь. Помещение уходило вглубь меж толстых корней дерева.
Куча шкур, служащих, по всей видимости, ложем, огромный сундук, окованный железными полосами, и деревянный чурбан вместо стола — вот и вся обстановка.
— Хозяин! — для успокоения совести крикнул я, видя, что внутри никого нет.
— Пусто? — спросила Кэт.
— Угу.
— Подождем?
— Подождем, твою ма… — оборвав себя на полуслове, я с ужасом уставился на показавшегося из леса гиганта.
Ростом хорошо за два или, если быть точным, чуть меньше трех метров, отшельник обладал соответственно широченными плечами, из которых без видимых признаков шеи торчала голова, и непропорционально короткими и кривыми ногами. Переваливаясь с ноги на ногу, словно дрессированный медведь, он неспешно двигался к нам, лениво поигрывая лежавшим на плече топором.
Перед моим взором промелькнуло видение изрубленных в щепу материнских древ. С таким орудием это не должно составить труда, при его‑то силище.
Приблизившись, гигант стал, как бы это сказать, еще монументальнее. Литые бугры мышц, мощная челюсть, глубоко посаженные глаза, тускло мерцающие из‑под густых бровей…
— Гости пожаловали, — проинформировал он сам себя. — Эт напрасно…
— Доброго вам дня, — выдавил я из себя, не в силах оторвать взгляд от завораживающего покачивания сверкающего лезвия.
— Ну‑ну… — С угрюмой миной отшельник покачал головой, опровергнув мои предположения о полном отсутствии у него шеи.
— Мы тут мимо проходили…
— Пролетали, — поправил меня гигант, выразительно кивнув в сторону скромно стоящей ведьмы с метлой в руках.
— Пролетали.
— И подумали — дай‑ка зайдем. — Топор взлетел и с глухим треском вошел в толстую колоду, могущую служить как для колки дров, так и для разделки туш.
— Если мы не вовремя, — попятился я, — мы уходим.
— Нет.
— А?
— Раз пришли, то проходите.
— Не хотелось бы беспокоить…
— Уже. Проходите.
Одного взгляда на сияющее лезвие, ушедшее на добрых семь‑восемь сантиметров в колоду, мне хватило, чтобы потерять всякое желание спорить.
Отворив дверь, в смысле приподняв шкуру, отшельник пропустил нас вперед и вошел следом, сложившись для этого пополам. Указал на ворох шкур, мол, присаживайтесь, а сам куда‑то вышел.
Кэт наклонилась к моему уху и, щекоча его губами, предложила:
— Может, сбежим?
Ответить я не успел, поскольку вернулся хозяин. Он придвинул деревянный чурбан и выложил на него угощение: румяные яблоки, отборную землянику, жбанчик маринованных грибочков и мокрый бочонок с резко пахнущим содержимым.
Сев напротив нас прямо на пол, он извлек затычку из бочонка и замер.
— Извините, — выплевывая пробку и опуская бочонок, сказал он. — Совсем одичал.
Нырнув в сундук, он долго там «чевой‑то» рылся и наконец извлек три деревянные кружки со стершимся от времени резным узором.
— Вот.
После третьей я немного расслабился, поняв, что убивать нас сейчас не будут. Но подозрения не отбросил… еще не опросив даже остальных возможных подозреваемых и свидетелей, я занес отшельника в «черный» список под номером один. И если случится так, что мои подозрения подтвердятся, то — «ой‑ей‑ей!». Даже не знаю, что противопоставить его топору… меч‑кладенец, конечно, штука серьезная, но в этом мире не дальнобойная.
Напившись ядреной медовухи и закусив маринованным грибочком — надеюсь, при всем сходстве это все же не поганка, — я засобирался. Без всяких там винни‑пуховских: «А что, у вас еще что‑то есть?», сердечно поблагодарил хозяина за гостеприимство и откланялся.
Уже устроившись позади Кэт, спросил отшельника:
— Зовут‑то тебя как?
— Отшельник.
— Я в смысле имени…
— В имени моем смысла нет. Зови отшельником.
— Хорошо.
Кэт пришпорила помело. Последнее, встав на дыбы, как резвый скакун, понесло нас к поселению волкодлаков.
Не то чтобы я их подозревал в совершении серийных убийств, да и из рассказов Катарины выходило, что они на подобное не способны… вот стадо или отару селянскую проредить — это запросто, а дев древесных потрошить — нет, невозможно.
Если следовать в рассуждениях логике и некоторым фактам, принимаемым за таковые ввиду отсутствия опровержений, то выстраивается цепочка, исключающая причастность волкодлаков к злодеяниям, то есть обеспечивающая им железное алиби. Маньяк орудует топором — это раз, все зверства совершаются при свете луны в тот час, когда зов природы непреодолим — это два. И наконец подводя итог, мы имеем следующее: в то время, когда совершались преступления, волкодлаки находятся в своей волчьей ипостаси и, как следствие, просто не способны пользоваться топором.
Из списков подозреваемых их можно смело исключить, а вот как свидетелей… с их‑то нюхом. — Кэт.
— Да, ведьмак?
— Я волхв.
— Ага. Что ты хотел спросить?
— Зачем вам я, если вы могли просто попросить волкодлаков по следу проследить убийцу?
— Они не могут.
— Почему?
— Сам догадаться не можешь?
— Слишком мало фактов.
— Во‑во. Волхву положено гадать на плавленом воске, а не собирать всякие «хвакты». Все‑таки ты ведьмак.
— Волхв. Я ведь не истребляю нелюдей, как другие ведьмаки.
— А они что, истребляют?
— Конечно. Упырей, вурдалаков и прочую нечисть.
— С чего ты это взял? — искренне удивилась Катарина.
— Ну, так… написано…
— Ведьмаки, — тоном молоденькой, первый день в школе, учительницы, поясняющей первоклассникам отличие «а» от «я», произнесла ведьма, — они не истребляют нечисть, они поддерживают мир между молодыми и древними расами.
— Они что, упырей защищают? — обиделся я за героя своего любимого цикла.
— Нет, — задумчиво произнесла Кэт, закладывая крутой вираж. — Ты не волхв и не ведьмак…
— А кто?
— Лох.
— Какой?
— Боюсь, что дремучий…
— Здорово! Дождался…
— Приехали.
— Да… — обиженно засопел я, не сразу поняв, что последнее высказывание ведьмы относится не к предыдущему разговору, а к факту достижения места назначения.
Уняв праведное негодование, я соскочил на землю и осмотрелся.
Лес как лес, поляна как поляна, нигде ни признака жилья.
Едва слышно зашелестели листья, и, мордой раздвинув ветви терновника, на поляну вышел матерый волчара. Огромная зубастая пасть, мощные лапы и в придачу высота в холке больше метра. Такой человека — как Тузик тряпку… в клочья.
Приготовившись в случае чего поэксплуатировать Троих‑из‑Тени, я замер. Говорят, звери остро реагируют на резкие движения…
Шелест раздался справа… слева… сзади… Мгновение, и вот волки окружили нас плотным кольцом. Почти три Десятка здоровенных и к тому же явно хищных зверей. Вон у них какие клыки…
— Кэт, — шепотом окликнул я ведьму, — взлетай.
— Зачем? — поинтересовалась она, замерев с переброшенной через помело ногой.
— Волки.
— Точно лох, — обреченно вздохнула моя сопровождающая. И, легко соскочив на землю, подошла к самому здоровому зверю. — Привет, Здирих.
Волк рыкнул, с места исполнил сальто задом наперед и предстал перед нашими очами уже в образе старца преклонных годов.
Роскошная седая борода по пояс, жилистое тело и всякое отсутствие одежды.
А чего я еще ожидал?
Мы летели к волкодлакам — вот и прилетели.
Тем временем большинство волков приняли человеческий облик, и мы оказались в толпе здоровых голых мужиков.
Кэт восприняла это совершенно спокойно — ведьма, что с нее возьмешь? Меня же подобное соседство коробило — не в бане поди.
Вожак стаи подошел ко мне и протянул руку.
— Рад приветствовать прославленного волхва.
— Я тоже очень рад. — Я пожал ему руку, поражаясь силе его хватки.
— Прошу в мою обитель. Разделим трапезу, поговорим. Сказывают, на Кощея собрался?
— Собрался.
Протиснувшись сквозь заросли терновника, мы вышли в поселок волкодлаков.
Два десятка избушек; свора ребятни, гоняющая с дерева на дерево дикого кота; люди в простой крестьянской одежде и волки, занимающиеся мелкими хозяйственными делами, а то и просто дремлющие в теньке.
При нашем появлении карапузы оставили кота в покое, чем он не преминул воспользоваться — серой молнией шмыгнул прочь.
Потрепав рыжего, всего в веснушках малыша, я улыбнулся ему. Он ответил мне тем же. Пухлые губы разошлись, обнажив острые клыки.
Кто‑то потянул за мой меч, кто‑то за рубаху. Но, слава богу, никто не решился попробовать меня на зуб.
— Заходите.
Вступив в хижину, я замер, ожидая, пока глаза привыкнут к полутьме, царящей в жилище вожака волкодлаков. Обстановка обычная, как в простой сельской хате. Стол, скамья, печь и… пожалуй, все.
— Сейчас принесут угощение, а пока я хотел бы преподнести гостю подарок.
Седовласый волкодлак вышел, видимо за подарком, а я склонился к уху Кэт:
— Сырое мясо я не ем.
— Я тоже, — успокоила она меня.
— Почему волкодлаки не могут отследить маньяка? — задал я вопрос, над которым уже давно бился и не находил ответа.
— Лесные девы живут в заговоренных лесах, в которые не может зайти ни один зверь, так как в этом случае его сведет с ума и убьет запах материнских древ.
— Почему?
— Чтобы кабаны не подрывали корни, а медведи и зубры не рвали кору. Чтобы рядом никто ни на кого не охотился, не убивал…
— А как же маньяк?
— Что?
— Как он заходит? Нос зажимает? Или в противогазе?
— На людей этот запах не действует.
— Понятно. Волкодлаки просто не могут войти туда, чтобы взять след.
— Правильно. Войти они могут только в человеческом обличье, а нюх у них обостряется только в волчьем.
— Жаль, засаду они тоже не смогут организовать, — сообразил я.
— Да. В пределах заговоренного леса не организуют.
— Потому что убийства происходят как раз в то время, когда волкодлаки волей‑неволей принимают облик волков.
— Молодец, — похвалила меня Кэт.
— Придется действовать в одиночку.
— А я? Полетать вышла?
— Ты с воздуха прикрывать будешь.
Ведьма открыла рот, чтобы выразить свое мнение по поводу моего заявления, но не успела. Вошел Здирих, неся в руках какой‑то предмет, завернутый в холстину.
Предмет сей после удаления обертки оказался посохом. Больше всего к нему напрашивается определение «классический». Вырезанный из черного дерева, покрытый замысловатой вязью, которая вполне может оказаться рунами, с редкими вставками красного и белого цвета, он словно сошел со страниц фэнтези. Я не удивлюсь, если окажется, что он магический.
— Мы знаем, сколь трудный путь предстоит преодолеть тебе, — сказал волкодлак. — Возьми же этот посох, и пусть ноги твои не знают усталости, а бег будет легок и быстр.
— Спасибо, — искренне поблагодарил я старого оборотня, приняв дар.
Посох оказался на удивление легким и теплым.
— А теперь самое время перекусить.
Молоденькая девушка внесла тазик с замоченным мясом и целую гору различных приправ и плодов.
— Сейчас будем готовить наше секретное блюдо. Его рецепт передают из поколения в поколение.
Вожак волкодлаков достал из‑за печи длинные деревянные спицы и принялся попеременно нанизывать на них, точно на шампуры, кусочки мяса и колечки лука.
Что‑то весь этот процесс мне напоминает…
Дым костра, водка в пластиковых стаканах, девчата, выкладывающие на импровизированный стол овощи, ребята, перепачканные сажей, но с гордостью несущие свежеприготовленные шашлыки, аромат которых щекочет ноздри и вызывает аппетит. Воспоминания, воспоминания…
Заложив в печь дров, Здирих поднес к ним горящую лучину и удовлетворенно хмыкнул.
Пока дерево прогорало, хозяин поведал нам историю, приключившуюся с его прапрапрабабкой. Это прозвучало как некая версия сказки «Золотые яблоки».
— Жила‑была, ела‑пила, и однажды‑таки случилось несчастье, ну, не беда‑горюшко, однако неприятно. А все из‑за живота ненасытного. Любила прародительница всласть покушать. Съела, значится, коня Ивана‑царевича, а тот в слезы, сопли по щекам размазывает, ревет, что тебе та белуга — на жалость давит. Никто, дескать, его не любит, не лелеет, и всяк в убыток ввести норовит.
Короче, послушала его причитания прабабка (тогда‑то она девкой молодой была), поковырялась в зубах сосновой иголкой и говорит человеческим голосом:
— Не трусь, квакуха, помогу тебе. По моей ты вине без транспортного средства остался, значит, мне тебя и до места нужного нести.
Царевич слезы утер, прыг на бабку. «Но!» — кричит.
Лесами дремучими, топями непроходимыми, но добрались до царства, где яблоня с фруктами молодильными произрастает. Добрались тайно, незамеченными. А как иначе? Фрукт редкий, цены великой, царь тамошний Берендей никому разрешения на вывоз за пределы державы не дает. А Ивану‑царевичу он позарез нужен. Что делать?
— Контрабандой вывезти, чтобы таможенники при шмоне не конфисковали, — выдав предположение, я довольно усмехнулся, уверенный на все сто, что никто из присутствующих ничего не понял из сказанного.
Волкодлак закончил нанизывать мясо на шампуры и продолжил повествование:
— Прабабка в этих делах толк знала, вот и насоветовала царевичу‑королевичу, как яблочек молодильных потихоньку умыкнуть. Без физического ущерба и без платы непомерной. И все бы получилось как надо, но царевича жадность сгубила. Повязали его стражники и представили на суд царя своего. Так, мол, и так, задержан при попытке ограбления.
Осерчал царь Берендей, ножкой затопал, а потом поинтересовался:
— Кто таков?
— Царевич я, — отвечает Иван. И ну плакаться, на судьбу жалиться.
А раз дело такое, казнить его не стали, а отправили в царство соседнее, принести чудо‑птицу, любимую игрушку царя Афрона.
Прабабка уже не рада, что с ним связалась. Убежала бы, да жалко — пропадет ведь один.
— Садись да держись покрепче.
Царевич скок на хребет, вцепился в шерсть, ножками о ребра стучит.
Долго ли бежали, коротко ли — того не ведаю, наконец прибыли.
Осмотрелись.
В саду царском беседка стоит, в беседке той клетка золотая, а в ней птица златокрылая. На солнце огнем так и пышет. А вокруг беседки стражники ходят, оружием потрясают.
Пригорюнился Иван.
А прабабка и говорит:
— Не печалься, дело это разрешимое. Подождем до ночи, а там стражники задремлют, ты тихонько прокрадешься, птицу в мешок, и бегом. Главное клетку не трогай, а то беда будет.
— Понял, не дурак.
Может, и не дурак, а жадность и на этот раз погубила, позарился на клетку златую… Схватил ее — как завоет что‑то. Стражники проснулись, повязали царевича‑королевича.
Допросил царь его, прикинул так и сяк и послал Ивана‑царевича… за этим… за конем златогривым, вот. Привезешь — забирай птицу, а нет — значит нет.
Посмотрела бабка на него, почесала за ухом, плюнула.
Добрались они и до следующего царства.
— Проберешься в конюшни царские, — наставляет Ивана волчица, — выведешь коня златогривого, только уздечки не трогай.
Долго не было царевича. Вернулся без коня, забрался на волчицу и говорит:
— Едем за Златовлаской, девицей‑красавицей.
— Не утерпел все же, взялся‑таки за уздечку, — укоряет его прабабка.
Отправились они в путь дальний… Прервав повествование, Здирих пристроил шампуры над пышущими жаром углями.
— Сейчас хорошенько прожарим, будет объеденье.
— Интересно. — Я извлек из тазика невостребованный кусочек мяса и откусил. — Неплохо лимончика бы для кислинки, но и так шашлык обещает быть замечательным.
Волкодлак удивленно вытаращился на меня:
— Тебе знакомо это блюдо?
— Ага, — кивнул я. — Только в моих краях предпочитают использовать мясо хрюшек, а не буренок.
— Слышал я о таком. Встречался мне как‑то собрат из дальних степей, колоритный такой, чуб — во, а сам лысый. Так он тоже о таком рассказывал. Нужно попробовать.
— Обязательно попробуйте. Вам должно понравиться.
Катарина недоуменно уставилась на меня. «Неплохо для дремучего лоха?» — с удовлетворением подумал я.
Повернув мясо, Здирих сбрызнул его вином и продолжил историю своей прапрапрабабки.
— Добрались они до дворца нужного, слез Иван с волчицы и говорит:
— Пошел я за Златовлаской, по реестру девиц царской крови на выданье — Еленой Прекрасной.
— Погодь.
Прикинула прабабка шансы и решила сама дельце провернуть. Поскольку дальше посылать некуда, дошли до моря.
— Сиди здесь, я ее сама выкраду.
Иван долго спорить не стал, завалился в кусты да задрых. Только храп стоит.
Пробралась волчица в палаты царские, в покои женские, а там царевен — видимо‑невидимо. Все с ног до головы в ткань замотаны. Как здесь поймешь, которая нужна? Затаилась бабка. Будут раздеваться ко сну, подсмотрю, какая из них златовласая. Сидит, караулит. А тут какой‑то мужичонка туда‑сюда шныряет, ко всем царевнам пристает:
— Гюльчатай, покажи личико.
Кто покажет, а кто и не только личико.
В общем, нашла бабка нужную девку, стукнула слегка, связала руки, закинула на спину, и бегом из замка.
Разбудила Ивана‑царевича.
Тот глянул на деву златовласую, челюсть и отпала. Волчица в спешке позабыла, что умыкнула царевну из спальни, когда та ко сну готовилась.
Девица и вправду хороша. Особенно когда не прячется под тряпками.
Сел Иван на волчицу, Златовласку на руки взял:
— Поехали.
Волчица вздохнула, но бросилась со всех ног.
Весь день развлекал царевну Иван: то анекдоты похабные травил, то истории занятные рассказывал, вот только рук не разжимал. Златовласка презрительно кривила личико и пыталась прикрыть девичью красу своими ладошками. Не очень‑то получалось, поскольку не только коса — девичья краса выросла у нее размеров немалых.
В первую же ночь, как только стали на привал, Иван‑царевич затащил царевну под ракитовый кусток… под утро оттуда стали доноситься вполне счастливые женские всхлипывания и стоны, сменившие глухое сопение Ивана и сдержанное рыдание царевны.
Прискакали они к царю, который конем златогривым владеет. Нужно отдавать красну девицу взамен коня. Иван ни в какую, Златовласка в слезы.
Любовь у них, видите ли.
Видит прабабка такое дело… махнула на голубков лапой и пошла за конем сама.
Увела коня златогривого, затем жар‑птицу, поскольку коня Иван‑царевич тоже не пожелал лишаться. Мол, надоело на волке ездить.
Как вы понимаете, яблоки молодильные тоже красть пришлось.
Окончание рассказа вышло скомканным, а все из‑за того, что шашлыки поспели и дать им остыть было бы кощунством. Посему мораль этого повествования осталась невысказанной. Кто умный — сам поймет, а дураку и скажи — все без толку.
Разомлев от сытной пищи, мы с трудом заставили себя попрощаться с радушным хозяином. Поблагодарив Здириха, выслушав кучу пожеланий и напутствий, мы полетели в людское поселение — заканчивать знакомство с местным населением.
Знакомство с деревенькой началось для меня не очень приятно. Лихо соскочив с метлы, я едва не растянулся, угодив в лепешку, заботливо приготовленную к моему появлению какой‑то из местных коров.
Под дружный хохот Троих‑из‑Тени и вежливое молчание Кэт, сделавшей вид, будто ничего не заметила, я вытер ноги пучком травы и побрел меж дворов.
Крытые соломой хибарки, покосившиеся изгороди и тощие, гавкучие шавки — типичная панорама затерянного в глубинке хутора.
Среди однообразного убожества жилищ выделяются два строения. Первое — принадлежащее, по всей видимости, местному старейшине — этакий укрупненный вариант тех же хибар. Более просторный, с большим количеством окон, дверей и печей (о чем явственно говорят две дымовые трубы). Второе жилище поражает своей неуместностью в данной обстановке. Кособокое, без окон, с узким дверным проемом, оно скорее подойдет на роль кутузки, чем на место обитания. К чему тогда эти непонятные, явно нарисованные любителем (довольно бездарным) кукольные лица на стенах? Губастенькая, с голубыми волосами Барби, голубой, опять‑таки в смысле цвета, пудель, какие‑то скоморохи с печальными лицами… театр, да и только.
Две бабки, устроившиеся на завалинке, при нашем появлении прекратили работать языками и превратились в слух. Как же, новая тема для сплетен…
Оглянувшись по сторонам, я не смог найти никаких других признаков жизни в селении. Вымерли они все, что ли?
Приблизившись к жилищу старосты, я громко окликнул хозяина.
Тишина.
Лишь нескладный щенок выбрался из‑под поломанной телеги и облаял меня. Затем, поняв, что его не боятся, подошел поближе и обнюхал сапоги.
— Кэт, где все?
— Тебе виднее, ты же у нас провидец, — язвительно заметила ведьмочка.
— Сейчас узнаем, — уверенно заявил я и развернулся, дабы прошествовать к бабушкам.
Идти не пришлось.
Все местное население от мала до велика показалось на дороге, двигаясь в нашем направлении.
Впереди две телеги, запряженные волами и загруженные сеном, из которого там и сям торчат ребячьи головы. За возами идут мужики и бабы.
— Ну вот, с покоса возвращаются, — гордо заявил я (вроде в этом моя заслуга).
Процессия остановилась, ко мне подошел мужик.
— Приветствую вас, — поклонился он.
— Вам того же.
— Я Никодим Меченый. Староста тутошний.
— Аркаша, — представился я. — Мою спутницу зовут Катарина.
— С чем пожаловали в наши края, милостивый волхв?
— Не могли бы мы поговорить наедине? — спросил я, поняв, что весть обо мне докатилась и до этих глухих мест.
— Отчего же… вот только в дом не могу пригласить, уж извините, это приравнивается к укрыванию царева преступника, за это головы рубят, — чистосердечно признался он. — Пройдемте вон туда.
Мы с Кэт последовали за ним, а остальные разошлись по своим делам.
— В общем дело тут такое. Вы знаете, что происходит в заколдованном лесу?
— Наслышаны. — Староста покачал головой.
Его лицо выдало напряженную работу мысли. С какой стороны меня может интересовать этот лес, ведь царев ярыжка, зачитавший государев указ о моей поимке, говорил, что я похитил царевну? А Катарина совсем не походит на царевну… которую никто из селян и в глаза не видел, зато каждый убежден, что царевна всегда ходит в богатых нарядах и короне.
— Так вот. Меня попросили найти убийцу древесных дев.
— Н‑да… — Никодим накрутил на палец ус. — Нас это не касается. Мы люди маленькие, в мире со всеми.
— Не мог бы я поговорить с местным населением? Может, кто чего видел или слышал?
— Поговорите. Но лучше бы вам не задерживаться здесь. Мужики здесь простые, но целый ларец злата кого хошь с ума сведет.
— А вы‑то сами что об убийце думаете?
— Да ничего. Мне дела до этого нет. Что касается моих односельчан — это моя забота, а остальное…
— А много ли в селе люду?
— Мы грамоте не очень обучены… Это хата Кузьмы Кривоногого. С ним ютятся жонка явойная, Клавдия, вредная баба, детишек штук, почитай, семь будет. Старшенький‑то их, Вукол, все к моей Проське сватается. Лоботряс.
— Ага.
Прикинув со слов старосты численность населения, я определил его как три десятка взрослых и с полсотни малышни.
— То моя хата, — с гордостью указал староста на «шедевр» местного зодчества. — Я, Евдокия, Проська, Степа — младшенький мой, вот и все.
— А кто живет вон в том доме? — Я указал на кособокое строение, расписанное народными умельцами.
— Убогонький. Прибился того году. Срубил хату, так и живет. По дереву мастерит помаленьку, тем и кормится. А мне что? Человек тихий, безопасный — пускай себе живет.
— Спасибо.
— Не задерживайтесь, — посоветовал староста и удалился.
Я же направился к ближайшей хате.
Но конструктивной беседы не получилось. Собеседник отвечал неохотно, больше внимания уделяя стройной фигурке Кэт, чем моим вопросам.
Ничего так и не добившись, я вышел с подворья, пропустив ведьму вперед.
Раздался рев, и прямо на нас выскочил озверевший бык. Ведший его на поводу пастух полетел в придорожные лопухи, сопроводив свое падение гневной тирадой, оборвавшейся на полуслове.
Наклонив массивную голову, увенчанную острыми рогами, бык, злобно фыркая и вращая красными глазами, направил свою ярость на меня.
Кэт заверещала.
Выйдя из оцепенения, я дернул ее в сторону и втолкнул во двор, оставшись на пути озверевшей скотины.
Трое‑из‑Тени рванули меня каждый в свою сторону, вследствие чего я совершил головокружительное двойное сальто. Желудок подскочил к горлу, а затем рухнул в пятки.
— Ё! — только и сказал я, оказавшись на спине несущегося быка. Пальцы рефлекторно впились в грубую шерсть. Ошарашенный исчезновением объекта атаки, бык обиженно замычал и принялся крушить все вокруг. И все это со мной на спине.
Бросаемый из стороны в сторону, я тем не менее умудрялся каким‑то чудом удерживаться на беснующемся животном. А уж он‑то оттягивался по полной программе: с крушением плетней, вскапыванием земли копытами и исполнением гопака.
Если то, что я чувствовал, совпадает с тем, что чувствуют ковбои на родео, то хоть убейте — не понимаю, что заставляет их заниматься подобным самоистязанием.
Проделав очередную дыру в заборе и загнав очередную жертву в дом, бык бросился дальше.
«Что делать?» — мелькнуло в голове, когда я почувствовал, что пальцы предательски немеют и вот‑вот разожмутся.
— Держи его! — донесся чей‑то крик. Очередной скачок моего «скакуна» — и я слетаю с него, успев в последний момент ухватиться за хвост.
Не упал я только потому, что меня вовремя подхватили Трое‑из‑Тени.
Бык рванулся вперед, но боль заставила его умерить пыл. Он осмотрелся и увидел виновника своих бед.
В этот миг я висел, вцепившись в его хвост в метре от земли.
— Хозяин, бросай! — закричал Пусик. Но я не мог разжать пальцы.
И тут началось представление.
Бык пытается достать меня, Трое‑из‑Тени — не дают ему этого сделать, я же болтаюсь между небом и землей.
Все селяне попрятались по хатам, гадая, кто кого. И лишь Кэт оседлала метлу и теперь нарезает надо мной круги.
Хвост проскочил между пальцев, и меня забросило на крышу дома.
Бык со всей мочи припустил в сарай, где и забился в угол, дрожа всем телом.
— Фу‑у‑у, — облегченно вздохнул я, и тут солома подалась, и я провалился в образовавшуюся дыру.
Высыпавшие на улицу селяне извлекли меня из‑под соломы и вынесли на улицу.
— Все в порядке, — успокоил я их.
Попытался подняться, но не смог. Ноги не держали, и все тело болело так, словно его пропустили через мясорубку.
Подошел староста, покачал головой.
— В дом тебя все равно никто не пустит, — сообщил он.
— Я, — сказал кто‑то хриплым голосом. — Я пущу.
Все взоры обратились к сказавшему это. Мой тоже.
Он сильно отличался от остальных селян. Сереющее небо не позволяло всего рассмотреть, но рассматривать‑то особенно и нечего. Длинный выцветший плащ, закрывающий человека с головы до ног, наброшенный на голову капюшон и широкая маска с прорезями для глаз.
— Несите, — приказал староста, и меня отнесли в нелепый дом со странными картинками на стенах.
Спустя несколько часов, лежа с открытыми глазами в полной темноте, я раздумывал о сложившейся ситуации.
У меня остался только один завтрашний день, чтобы найти маньяка. Уже следующей ночью он будет вновь творить свое грязное дело. А я, как назло, едва могу шевелить руками и ногами…
Из угла раздался стрекот сверчка. Тотчас что‑то тяжелое полетело в тот угол и с грохотом ударило о стенку. Сверчок затих.
Оказывается, наш гостеприимный хозяин ненавидит сверчков.
У всех свои странности…
Донесся далекий волчий вой.
Собаки ответили лаем.
На нос сел комар. Пытаюсь прихлопнуть его, но из‑за скованности в мышцах лишь хлопаю себя по лицу. Комар взлетает и принимается кружить надо мною, изводя меня своим писком.
Из‑за занавески, за которой расположилась Кэт, раздаются шорохи и неразличимый шепот.
Затем возня усиливается, слышится звук оплеухи.
Да что там такое происходит?
— Отойди! — кричит она.
И я спешу на помощь. Но мои ноги, оказывается, привязаны к ножкам кровати, которые, в свою очередь, намертво прибиты к полу. Падая, я успеваю выставить руки, чем сберегаю целостность собственного лица.
— Кэт!
Во мраке, царящем в хате, не видно даже кончика собственного носа, не говоря уже об остальном.
Мимо прошлепали босые ноги, кто‑то загремел посудой, потом резко столкнулись два камня, высекая сноп искр, от которых загорелась лучина.
Когда она разгорелась, я увидел нашего хозяина, так и не потрудившегося снять свой плащ. Он, прикрывая рукой лучину, приблизился ко мне и ударил ногой в лицо. Словно лошадь копытом лягнула. Из разбитых губ брызнула кровь.
Он равнодушно развернулся и зашел за занавеску.
Его размытый силуэт черной тенью заплясал на волнообразной поверхности ткани.
Рванувшись так, что мышцы ног свело судорогой, я дотянулся до занавески и, вцепившись в нее что было мочи, дернул на себя. Ткань затрещала и серым облаком опустилась на пол.
— Хочешь посмотреть? — поинтересовался человек в плаще. — Смотри, мягкотелый.
Он воткнул лучину в стену и склонился над привязанной к кровати Катариной.
— Значит, я для тебя не хорош? — зло бросил он, затягивая узел на ее запястьях.
Ведьма не смогла ему ответить, поскольку он засунул ей в рот кляп. Лишь гневным мычанием она выразила протест против его действий.
Рванувшись, я попытался освободиться, но только ободрал кожу на щиколотках. Ножки кровати даже не затрещали, чего не скажешь о моих костях.
Мне бы мой меч… Но что толку думать о том, что в данный момент недосягаемо? Уж об этом хозяин странной хибарки позаботился в первую очередь. Еще, как назло, мой пояс с несколькими потайными кармашками остался в избушке Бабы Яги вместе с чудесной кольчугой, которая не подошла к моему новому одеянию.
Не обращая внимания на мои попытки освободиться, незнакомец схватил Кэт за волосы и притянул ее лицо к своему.
— Не нравлюсь? Брезгуешь?
— Отпусти ее, — упершись в кровать плечом, я попытался оторвать ее от пола.
Не получилось.
Незнакомец рывком отбросил в сторону одеяло и склонился над ведьмой. Катарина замычала. Он провел рукой по ее груди.
— У нее была такая же. Вот только волосы. Как ты изменилась, — залепетал незнакомец и бросился к груде инструмента. Порывшись там, он нашел то, что искал.
Поняв, что силой мне не освободиться, я сел на кровать и принялся думать. Как бы мне перехитрить психа. Заставить его приблизиться ко мне… уж тогда он никуда не денется. Дайте только добраться до его горла.
Он тем временем сорвал с Кэт одежду и принялся красить ее волосы голубой краской. Не оставив на теле ни одного неокрашенного волоска, он отбросил полупустую банку в сторону и вытер руки о простыни.
«Надо вызвать его на разговор, — мелькнула мысль. — И переключить его внимание на меня».
— Эй, ты!
Но он продолжал смотреть на Кэт и бубнить себе под нос:
— Они тоже смеялись надо мной. Сперва. Затем молили о пощаде, жалели о сказанном. Почему? Почему ты предала меня? — Он коснулся рукой ее груди. — Разве я не делал все, что ты велела? Я мыл руки перед едой. Я позволял бить себя. Я целовал твои ноги, которые пинали меня. Я отдал все, что у меня было. Почему?! От его крика я содрогнулся. Этот человек сошел с ума.
— Почему, Мальвина? — шепотом спросил он. При звуке имени, которым псих назвал Катарину, что‑то щелкнуло в моем мозгу.
— Скажи, ты меня любишь?
— Как же она тебе ответит, если ты засунул ей в рот тряпку?
Псих повернул голову и уставился на меня невидящими глазами.
— Что?
— Ты неправильно себя ведешь. Женщины любят иначе.
— Как? — заинтересовался «радушный» хозяин.
— Их нужно приручать понемногу, ненавязчиво. Говорить хорошие слова, дарить цветы, разные сладости.
— Я говорил. — Человек в плаще сделал шаг ко мне. — Я подарил ей свой ключик.
— Какой?
— Золотой.
— А она?
— О Мальвина… Она сперва была моей. Это было чудесно. Она привязывала меня к кровати и любила долго и горячо. Кнут в ее руках жалил безжалостно. Она была такой страстной…
— И что же случилось?
— Ты спрашиваешь, что случилось? А вот что! — Он сорвал с себя маску. — Древоточец. Он пожирает меня изнутри.
Представшее предо мной лицо и в самом деле способно было привести в ужас кого угодно. Грубо вырезанное из цельного куска дерева, оно было покрыто червоточинами, а на месте носа зиял провал, из которого при каждом вздохе поднималось облачко трухи.
— Буратино? — догадался я.
— Кто?
— Ты.
— Меня зовут Пиноккио.
— Как ты сюда попал?
— Она оказалась тварью. За моей спиной сговорилась с этим невинным страдальцем — Арлекино. Он‑то и научил ее, как извести меня. Да только забыли, что я не тону… Они там развлекаются, командуют моим цирком, а я здесь, в этой глуши рассыпаюсь заживо.
— Тебе можно помочь.
— Как?
— Обработать этиловым спиртом, проморить. Покрыть лаком, и будешь как новенький. Отпусти нас, и мы тебе поможем.
— Нет. Ты умрешь. А Мальвина… Я буду ее любить, как их всех, там, в лесу… пламенно, страстно. Сегодня ее.
Разговор закончился ничем, если не считать того, что я узнал имя маньяка. Буратино свихнувшийся. Вот это номер! Как‑то все запутано… Только толку от этого будет мало, если я не смогу остановить его. И сам погибну понапрасну, Кэт подведу, Аленушку из плена Кощеева не спасу и лесных дев от напасти не избавлю.
В прыжке схватив Пиноккио за рукав плаща, я рванул его к себе. Он попытался оттолкнуть меня, но мне удалось сбить его с ног и подмять под себя.
— Ненавижу! — Взвизгнув, он ударил меня по ребрам. Я накинул цепь, которой был прикован, ему на шею и что было мочи потянул.
Раздался треск, но Буратино сдаваться не собирался. Он лягался, как взбесившийся жеребец, извивался и сыпал проклятиями.
Я шепнул Троим‑из‑Тени: «Помогайте» и приналег на цепь.
Трухлявое дерево поддалось — шея человека, бывшего некогда поленом, рассыпалась в прах.
Он последний раз дернулся и затих.
— Кэт, не волнуйся, уже все в порядке. Кто‑нибудь обязательно придет и освободит нас.
Я оттолкнул деревянное тело и обессиленно растянулся на полу.
В углу застрекотал сверчок. Он выводил замысловатые рулады, видимо радуясь избавлению от постоянной угрозы получить чем‑нибудь тяжелым по голове.
Ожидание начало угнетать, но тут осторожно приоткрылась дверь и в комнату проник волк.
Не успел я испугаться, как он крутанул сальто и принял человеческое обличье.
— Сейчас освобожу, — сказал он, первым делом вытащив кляп изо рта Катарины.
— Как ты узнал, что нам нужна помощь?
— А вот он сообщил. — Волк встал в углу на колени и что‑то взял в руку.
Поднеся кулак к моему лицу, он раскрыл его, и я увидел сверчка. Обычного, черненького сверчка.
— Спасибо, — поблагодарил я его.

Глава 17
РАЗНОШЕРСТНАЯ РАТЬ

Публичная казнь проводится не для наказания виновного, а в назидание тем, кого еще не признали таковыми.
Томас Торквемада

Вдоль дороги нет ни одного дерева, ветви которого не имели бы рукотворных украшений. Покачиваясь на ветру, гниют висельники, над ними кружат стервятники, согнанные появлением нашего отряда.
Ураган недовольно трясет головой и сердито пофыркивает, его беспокоит сладковатый запах смерти. Я поглаживаю его гриву, пытаясь успокоить, а у самого желудок подступил к горлу и просится наружу. Да и весь мой отряд выглядит не очень бодро. Бойцы устали не столько от монотонного движения, сколько от вида окружающей обстановки.
Волкодлаки все как один приняли человеческое обличье, и, чтобы заставить их идти в разведку, приходится прибегать к уговорам. Чародеи чего‑то наколдовали, окружив себя резким ароматом чеснока, который единственный смог отогнать вонь разлагающейся плоти. Перевертыш обернулся львом, пояснив, что так его меньше раздражает окружающее.
Я обернул лицо куском ткани, но толку от этого чуть.
Вернулся посланный вперед разведчик и доложил, что в нашем направлении движется вражеский отряд. Я сделал знак остановиться. Отряд послушно прекратил движение.
— Сколько их? — спросил я.
— Много. Целый отряд закованных в железо мечников. И с десяток лучников. Все на конях.
— Понятно. Они далеко?
— Уже близко. Скоро…
Договорить он не успел. До моего слуха донесся топот копыт, и тут же показался вражеский отряд.
Они в недоумении остановили коней, решая, что делать дальше.
Мне не оставалось ничего иного, кроме как крикнуть:
— К бою!
Промедление смерти подобно. Если сразу же не прорваться к лучникам, то, завязши в отряде мечников, мы ляжем под прицельным огнем в течение одного мига.
Чародеи направили на замерших всадников магические посохи. Воздух содрогнулся, и по противнику ударили одна за другой две огненные вспышки. Особого вреда они не причинили, но изрядно напугали коней. Нескольким из них удалось сбросить своих седоков и ускакать в лес. Навстречу своей смерти. Там под каждым кустом ловушка.
Тем временем вперед рванули волкодлаки, сорвав одежду, на ходу переворачиваясь через голову и продолжая атаку в волчьем обличье. Они еще больше пугают лошадей и начинают вырезать лучников, которые оказываются на земле, не успев сделать ни одного выстрела. С мечниками этот номер не проходит. Они закованы в броню, и добраться до них не так просто.
Сверкает сталь, ржут лошади, рычат волки, кричат люди. Кровь льется рекой.
Лев врывается в гущу схватки, запрыгивает на круп лошади, отчего та садится на зад, и отрывает всаднику голову одним мощным ударом, смяв стальной шлем, словно он сделан из фольги.
Один из мечников, потерявший коня в самом начале сражения, выскакивает из схватки, чтобы не попасть под ноги беснующихся от страха коней, и попадает под спаренный залп моих чародеев. Его охватывает пламя, и он, дико крича, бросается в придорожные кусты, но натыкается на болтающийся на суку труп и падает на землю. Где, катаясь, заживо сгорает.
В этот момент Ураган сталкивается грудью с вражеским конем. Я парирую удар бородача с вырванными ноздрями мечом‑кладенцом. Делаю ответный выпад. Сталь сталкивается со сталью, гремит выстрел, и пораженный (одновременно морально и физически) противник вылетает из седла. Его скакун испуганно шарахается в сторону и, споткнувшись о чье‑то агонизирующее тело, летит вверх тормашками.
Надрывно воет разрубленный пополам волк, гребя слабеющими лапами черную от пропитавшей ее крови землю.
Проткнув очередного противника со спины, пока он пытался оттолкнуть повисшего на нем волка, я издаю вопль, которому позавидовал бы и Кинг Конг. Волки подхватывают мой клич, и мы дожимаем оставшихся противников.
Отправляю двух самых выносливых волкодлаков на разведку — не спешит ли помощь. Не к нам, понятное дело. Нам помощи ждать неоткуда. А сам принимаюсь подсчитывать наши потери. Три волкодлака погибли, еще с десяток получили серьезные ранения, но, если не будет заражения крови, они должны поправиться, хотя это и займет много времени. Чародеи наскоро заговаривают раны, останавливая кровотечение. Перевертыш заработал несколько несерьезных царапин: болезненных, подпортивших шкуру, но не опасных.
Противник понес более серьезные потери. Из двенадцати стрелков не выжил ни один. Трупов мечников насчитали девятнадцать, трое раненых, старательно пытающихся изобразить мертвецов, и двое пленных.
Пока приводили в порядок оружие, я с помощью чародеев нарубил трехметровых ветвей, которые мы прикрепили к седлам коней на манер индейских волокуш.
— Как неудачно вышло, — со вздохом произнес чародей — совсем молоденький парнишка с печальными глазами и шрамом через все лицо.
— Да. Придется разделиться. Не тянуть же раненых с собой.
Подошел перевертыш, успевший обратиться в человека.
— Что с пленниками делать?
— Связали?
— А то. Раздели и спеленали аки младенцев.
— Допросить бы надо. Но сперва погибших похоронить.
В клубах пыли на дороге показались посланные в разведку волки. Затормозив у самых моих ног, они, высунув языки и тяжело дыша, принялись рассказывать, перебивая один другого.
— Сбежал… не догнали… их там тьма…
— Давайте по порядку, — остановил я их. — Кто сбежал?
— Да один из этих, — кивок в сторону мечников. — Мы почти догнали, но… там целая армия.
— Чья армия?
— Да Кощеева же.
— Много?
— Тьма. Конца‑краю не видно.
— Раненых на волокуши. Ты, ты, вон ты и вы двое — в сопровождение. Выберетесь из Кощеевых владений, уходите лесными тропами. Мы попробуем задержать войско. Все по коням.
Пока устраивали раненых, я с помощью чародеев приготовил несколько «сюрпризов» Кощееву воинству. На что‑либо серьезное не хватило времени, но… это должно задержать их и заставить идти осторожнее, а значит, медленнее.
Собрав остатки своего отряда, я изложил план:
— Отходим на место предыдущего привала и готовим там небольшую ловушку. Потом я спрячусь в лесу, а остальные продолжают отступать. Оставляйте за собой завалы, ловушки, но не сильно задерживайтесь — и между вами и неприятелем должно быть достаточно большое расстояние. Упаси бог догнать себя. Предупредите заставы, пусть готовятся к защите.
— А ты?
— Я пропущу войско, а сам проберусь в замок и постараюсь устроить царевне побег. Если она там…
— Тебе одному нельзя, мы с тобой, — сказал Владигор.
— Потом разберемся, а пока нужно двигаться. Возможно, армия Кощея немного задержится, пока беглец будет рассказывать о том, что здесь произошло. Но думаю, это не надолго.
Вскочив на Урагана, я направил его по следам волокуш. Отряд двинулся следом.
Повешенные вдоль дороги стеклянными глазами проводили тех, кто нарушил их покой.
Едва отряд удалился от места побоища, как спугнутые нашим присутствием стервятники начали осторожно вылетать из лесной чащи. И лишь только последний человек скрылся за поворотам, как воронье черной тучей с нестерпимым карканьем накрыло все, происходившее на дороге от всевидящего ока небес.
Достигнув места предыдущей стоянки, я спрыгнул с коня и развил бурную деятельность. Так мало времени и так много нужно успеть! А тут еще страх дамокловым — мечом качается над самым темечком.
Пока волкодлаки с перевертышем валили придорожные деревья, создавая искусственный бурелом, я приготовил несколько самострелов: закрепил в кустах луки, приведенные в боевую готовность, так, чтобы они выстрелили, как только кто‑то наступит на неприметную веточку на земле.
Чародеи тем временем тоже устроили одну своеобразную ловушку.
Они срезали несколько молодых побегов ясеня, воткнули их в землю и, шепча заговоры, принялись заряжать эти веточки силой. Как они пояснили, теперь в этом месте земля проснулась и стала ненасытной. Стоит ступить на нее, и она поглотит неосторожного.
Серьезного ущерба врагу наши старания не нанесут, но они на это и не рассчитаны. Главное — задержать его, лишить нападение фактора неожиданности и дать каравану с ранеными достигнуть безопасных мест.
— Все готово, — доложил волкодлак, потирая ушибленное плечо.
— Вот и хорошо. Отправляйтесь в путь.
— Сначала определись, кто пойдет с тобой?
— А кто‑нибудь знает эти леса?
Воинство отрицательно покачало головой.
— В эти края и птицы‑то стараются не залетать. Разве что стервятники какие…
— Ладно. Тогда со мной пойдет Владигор и… — На миг задумавшись, я все же остановил свой выбор на Яринте. — Вот он.
Выбранные мною волкодлаки сняли свою потрепанную одежду и приняли облик волков.
Попрощавшись с остальными, мы проводили их взглядом и начали углубляться в лес, где на каждом шагу таится смерть, где вода ядовита, по земле ползают лишь змеи, а воздух пропитан страхом и отчаянием.
Двигаясь предельно осторожно, проверяя каждый листик перед тем, как поставить ногу, стараясь не задевать ветвей, мы удалились от дороги и зарылись в листья.
Донеслось едва слышное, с заметной ноткой неудовольствия, ржание Урагана, тем выражавшего свое отношение к нашей разлуке.
Осталось только ждать.
Медленно текут минуты, вязкой патокой заливая вращающиеся шестеренки мозга. Исподволь, капля за каплей накапливается злость. Начинает раздражать попавший за шиворот листок… но я терплю. Тело нагревается, начинается обильное потоотделение, сопровождаемое нестерпимым зудом, словно сотни муравьев проложили свои охотничьи тропы по моему телу. Все равно терплю. Рядом сопят волки. А в промежутках между их вздохами мерзко скрипит веревкой раскачиваемый ветром висельник. Я сдерживаю тяжелый вздох, сжимаю зубы и продолжаю лежать не двигаясь. Порывом ветра доносится смрад гниющей плоти, и возникает непреодолимое желание чихнуть. Пытаюсь сдержаться: задерживаю дыхание и шевелю кончиком носа из стороны в сторону. Вроде бы немного помогает.
И в этот момент слышится топот копыт и в пределах видимости возникает разъезд Кощеева войска. Мелькая в редких просветах между деревьев, они приближаются к месту завала. Слышатся перепуганные голоса.
Наверное, им понравились «гостинцы», оставленные нами на месте сражения. То‑то они осторожничают, как выпускница института благородных девиц, оставшаяся наедине с подвыпившим гусаром.
Тем не менее, погоняемые выкриками и руганью командира, они принимаются исследовать завал.
Хлестко бьет лук, и один из разведчиков с криком хватается за ногу. Стрела раздробила ему кость и разворотила плоть, войдя по самое оперение.
Его друзья не спешат на помощь, наоборот, они стараются держаться подальше от несчастного. Словно боясь заразиться его невезением.
— Сбросьте это бревно с дороги! Что вы топчетесь, как безголовые курицы? Тащите!
Бревно начинают оттаскивать.
Освобождается насильно согнутая ветвь, все веточки на которой я заботливо превратил в коротенькие, всего сантиметров по семь‑восемь, но очень острые сучочки. Удар. Вопли ярости и боли.
— Куда, трусы?! — надрывается командир. — А ну назад!
Потеряв еще пару человек, разведчики сталкивают одно из деревьев с дороги.
Командир ругается и отвешивает затрещины направо и налево.
Протяжно воет раненный в живот мечник. Он судорожно сжимает обломок кола, который разворотил ему всю брюшину и застрял в позвоночнике.
Меня начинает мутить, и я утыкаюсь лбом в прелые листья, пытаясь унять желудок. Боже мой, зачем так много боли и насилия?!
Слышу свист клинка и глухой удар, оборвавший стенания несчастного. Шум усиливается. Это до завала добрались передовые отряды войска Кощея. Ржут лошади, скрипит сбруя. Переговариваются предводители отрядов. Среди новоприбывших находится кто‑то смекалистый.
Нашли веревки, которыми цепляют деревья и при помощи лошадей оттаскивают в сторону. Ветви с шипами сокрушают лишь воздух, стрелы идут в молоко.
Кто‑то из молодых да резвых пытается обойти завал. Едва он углубляется в лес, как до нас доносится громкий вскрик, переходящий в быстро затихающий стон. Комок подступает к моему горлу, когда я понимаю, сколько опасности таится вокруг. Один неосторожный шаг…
Проходит еще полчаса, и завал разобран.
Орет командир, поет горн и колонна трогается. Пропустив вперед свежий отряд разведчиков. От прежних мало что осталось. Резко взяв в карьер, они влетают в заговоренный моими чародеями круг. Лошади теряют твердую опору под ногами и летят вверх тормашками. Их всадники вылетают из седел. Одним везет приземлиться за пределами круга, очерченного воткнутыми в землю прутиками. Они отделались ушибами и вывихами. Остальные оказываются в топи, с жадностью проглатывающей их тела.
Снова остановка и ругань.
Новые разведчики отправляются вперед. Но резвости у них заметно поубавилось.
Во мне просыпается сочувствие к ним. Но ведь это не мы решили напасть на них. Вернее, в какой‑то степени, конечно, мы, ведь мы на их территории… но они первые начали. И уж конечно они, доведись им захватить город, не станут сдерживать себя. Они будут жечь, грабить, насиловать и убивать, убивать, убивать. Всех подряд. Мужчин, женщин, детей…
Ненавижу!
Но тем не менее мне больно слышать крики раненых.
Войско перестраивается в две колонны и выдвигается дальше, обходя ловушку, в ненасытной утробе которой все еще что‑то шевелится.
Они идут час, идут два.
Их тьма.
За конниками движутся пешие воины, затем груженые подводы.
За обозом скачет элитный отряд воинов — личная охрана Кощея. Их черные плащи трепыхаются на ветру, словно крылья воронов. Шлемы с опущенными забралами украшены чеканкой и плюмажем из черных перьев. Мечи обнажены и взяты на изготовку.
Как так можно скакать? Да еще и не один час кряду…
Показалась карета Кощея. Домовой Прокоп довольно точно ее описал.
Сквозь плотные занавески на окнах рассмотреть ничего невозможно. Но он там. Я почувствовал это. Волна ненависти накрыла меня. Если бы не сознание, что мне важнее спасти Аленушку, чем наказать Кощея, я попытался бы достать его. Даже понимая, что всего на свете везения не хватит, чтобы выбраться живым. Ведь когда не остается надежды — приходится полагаться на авось.
Возничий остановил коней и указал на круг живой земли, сотворенный чародеями.
— Не проеду. Колесо может попасть в трясину.
Один из охранников резко рванул за удаляющимся обозом.
Карета оказалась значительно шире подвод и не могла проехать по обочине, не попав в ловушку. Ей мешали пни срубленных нами деревьев. Пригнали телегу и, выпрягши лошадей, столкнули в трясину. Земля чавкнула, и колеса погрузились.
— Властелин.
— Да? — Кощей даже не потрудился поинтересоваться причиной задержки.
— Не соизволили бы вы на время покинуть карету? Нужно провести ее по опасному месту.
— Опасному для кого?
— Для вашей жизни, господин.
— Болван! Я бессмертный! Кучер, трогай!
Кучер дернул вожжи, лошади рванули карету. Она с хрустом прокатилась по завязшей в топи телеге и покатила дальше.
Отряды охраны двинулись следом. Пара минут — и дорога опустела. Лишь у кромки леса навалено несколько срубленных деревьев да два десятка трупов.
Переведя дух, я разрешил себе пошевелиться и только сейчас вспомнил, что мне хотелось чихнуть, что потная кожа нещадно свербит… но сейчас я чувствовал лишь боль в занемевших мышцах и полную опустошенность.
Рядом заворочались волки, выбираясь из‑под кучи прелой листвы.
Нужно двигаться. Не время отдыхать.
Поскольку я остался без лошади, то придется воспользоваться своими двоими. Раз, два…
Эх, хорошо волкодлакам… у них четыре лапы.

Глава 18
СТОРОЖЕВОЙ ЗМЕЙ ГОРЫНЫЧ

Нравятся мне рыцари. Дыхнешь разок — готово. Пальчики оближешь: внутри сочная мякоть, а сверху хрустящая корочка.
Змей Горыныч

Я смотрел на Кощеев замок, и мое сердце наполнялось плохими предчувствиями.
— Какой он огромный! — запрокинув голову, произнес Яринт.
— Видали и покрупнее, — высокомерно обронил я. Забыв, правда, добавить, что не в этом мире…
Среди непроходимых лесов чернеет проплешина, в центре которой возвышается замок. Его основанием служит естественное скалистое плато с редкими следами деятельности человеческих рук, придавших и без того крутым склонам абсолютную неприступность. О том, чтобы взобраться наверх без специального альпинистского снаряжения, нечего и думать. Это полсотни метров отвесной скалы и метров восемьдесят крепостных стен. Остается официальный путь — через центральные (и, вполне может статься, единственные) ворота, к которым ведет вырубленный в скалах проход. Они так обманчиво доступны… Всего‑то и нужно, что пройти двести метров по рукотворному каньону и постучать в обитые листами железа ворота. Вот только наличие вдоль дороги огромного количества скелетов с отметинами насильственной смерти наводит на мысль о своеобразном гостеприимстве обитателей замка, которого не хочется (и к чему бы это?) на себе испытать.
Попытаем удачу, а заодно и проведем испытание плаща‑хамелеона, подаренного лешими. Это решение возникает не из‑за отчаянной храбрости, а по причине отсутствия иного выбора.
— Значит, так. Я проникаю в замок, нахожу Аленуш… царевну Алену, освобождаю ее, и мы рвем отсюда когти.
— А что делать нам? — спросил Владигор. — Может, устроить небольшой шум? Отвлечь на себя стражников.
— Ну… — Я задумался. — Да нет. Не стоит. Они ведь не ожидают неожиданностей, правда? Вот и не будем понапрасну их настораживать… Просто ждите меня здесь и будьте готовы уходить, заметая следы.
— Хорошо.
— Пожелайте мне удачи.
— Желаем, — сказал Яринт.
— Удачи, — кивнул Владигор.
Я накинул капюшон плаща на голову и ящерицей юркнул к воротам. Полкилометра по открытой местности, тысяча шагов по укрытой пеплом и костями земле, просматриваемой из замка во всех направлениях. Так что двигался я скорее не как ящерица, а как таракан по светлым обоям среди бела дня, да еще и на коммунальной кухне.
Комок подкатил к горлу, плечи ссутулились в ожидании то ли окрика, то ли стрелы. А скалы как будто замерли. Можно подумать, что я не двигаюсь изо всех сил, а стою на месте. Чуть‑чуть сбавь обороты — и, как в Зазеркалье, замок начнет удаляться.
Чем ближе я к нему приближаюсь, тем дальше отсюда мне хочется оказаться.
Добравшись до вырубленного в скале прохода, я вижу зияющий на его отвесной стене черный провал пещеры и заскакиваю в нее. Пока мне неимоверно везет — хотя бы в том, что никто не решил выйти прогуляться у замка, — тогда уж никакая маскировка не помогла бы.
В пещере царит темнота. Что‑либо различить можно не дальше чем в десяти шагах от входа, дальше — густая темень. Лишь громкое журчание говорит о близости источника. Откидываю на спину капюшон и делаю несколько десятков шагов. Мрак нехотя пятится, отступая вглубь. У самых моих ног бежит, извиваясь среди сталагмитов, ручеек. Наклоняюсь, нюхаю воду. Странно. Обыкновенная родниковая вода. А я‑то, грешным делом, подумал, что наткнулся на местные подземные коммуникации.
Скрежет. И резкое потемнение.
Сердце ныряет в пятки, на которых я проворно разворачиваюсь вокруг своей оси.
Огромное трехглавое существо медленно выползает из бокового лаза, отрезая мне выход из пещеры. На фоне льющегося снаружи света оно кажется черным, лишь на чешуйчатых боках играют тусклые блики.
Звенит, перекатываясь, цепь, которая тянется от ошейника, закрепленного на средней голове, до чернеющего в стене провала.
Делаю осторожный шаг назад, попадаю ногой в воду, которая ужасно холодна и обжигает не хуже раскаленного железа.
Существо делает «Фу‑у‑у», и в пещере сразу делается светло, что позволяет определить принадлежность огнедышащей рептилии к подвиду драконов сказочных — Змеям Горынычам.
Массивное тело, покрытое крупной, с ладонь, чешуей треугольной формы, длинные шеи в количестве трех — каждая заканчивается зубастой мордой. Острые клыки, каждый с руку взрослого мужчины, нависают над нижней челюстью, длинный раздвоенный язык непрерывно извивается, время от времени касаясь широкого розового носа. И как только он себе ничего не припалил! Во как дыхнул — что хороший огнемет.
— Тихо, — говорю я, пытаясь успокоить его. Откуда‑то из подсознания выплыло правило поведения при встрече с диким животным. Нужно избегать резких движений — они этого не любят, зато негромкая, размеренная человеческая речь действует успокаивающе.
Змей приближается, сопя как паровоз и гремя цепью. Я делаю еще один шаг назад и оказываюсь по щиколотку в воде.
Правая голова змея подныривает под среднюю и говорит на ухо левой:
— Надоело жареное. Хочу сырого.
— А я хочу пить.
— И я, — присоединяется к беседе средняя голова. — А мясо сырое есть вредно.
— Ничего и не вредно, — возражает правая голова. Левая ничего не говорит. Но лучше бы она болтала без умолку, поскольку в таком случае ее пасть была бы занята более безопасным, с моей точки зрения, делом, чем упражнение в дыхании огнем.
Струя проходит совсем близко, обдав меня жаром.
Поспешно отступаю. Шаг, второй — и все: спина упирается в камень. Дальше отступать некуда — позади стена.
Но и Змей Горыныч остановился. Цепь натянулась и не пускает его дальше.
Съесть он меня не съест, а зажарит запросто.
В шахматах такое положение называется патовым. Но мне от этого почему‑то не легче.
— Иди сюда, — зовет меня правая голова. — Кушать тебя буду.
— Мне и здесь неплохо, — отвечаю я, забравшись на выступающий из стены камень.
— И долго ты там сидеть собрался? — интересуется Горыныч.
— Не знаю.
Рептилия, обиженно сопя, гремит цепью и растягивается на полу, вытянув головы в моем направлении.
Левая голова с тоской смотрит на протекающий в десятке метров ручеек и жалобно вздыхает:
— Пить хочется.
— Ну так попей, — советую я.
— Нечего.
— А хозяин что, не поит?
— Почему же, поит, — отвечает средняя голова.
— Иногда, — добавляет левая.
И дружный вздох в три огнедышащих жерла. Отчего мое тело покрывается противным липким потом.
Понаблюдав некоторое время за танталовыми муками Змея Горыныча, я спрашиваю:
— И когда придет… хозяин?
— Не знаю.
— А как тебя поят?
— Водой.
— Я имею в виду, из какой‑то посудины или спускают с цепи?
— Да кто ж меня с цепи‑то спустит? Почитай годочков триста уж так сижу.
— А где корыто?
— Из которого поят, что ли?
— Оно самое.
— Там. — Левая голова лениво качнулась в сторону темного ответвления.
— Ладно. — Я добродушно махнул рукой. — Неси.
— Зачем?
— Напою.
— Ты?! — в один голос взревели все три головы.
— Я, — скромно отвечаю я. Рассчитывая выскочить из пещеры, пока дракон будет отсутствовать.
Бросившись за корытом, Змей Горыныч проходит поворот заносом, проехав часть пути на пятой точке и хлестанув хвостом по стене, отчего последняя брызнула фонтаном каменных осколков, и исчезает в боковом отроге пещеры.
Оттуда доносится топот лап, громыхание цепи и скрежет металла о камень.
Я не успеваю сделать и шага.
Выскочив из темноты с зажатым в зубах корытом, Змей Горыныч приближается ко мне, насколько позволяет цепь, и кладет драгоценную ношу на пол.
— Подтолкни ко мне, — прошу я.
Говорящая ящерица‑переросток, словно послушный щенок, исполняет мое требование.
Корыто со страшным визгом скользит по камням и плюхается в воду, обдав меня водой.
Сделанное из тонкого металла, местами помятого мощными зубами, корыто имело весьма существенные габариты: три метра в длину и по полметра в ширину и высоту. А весит оно тоже немало, особенно полное.
Но негоже отступать волхву. Хотя и самозваному. Профессиональная честь не позволяет.
Притопив один угол корыта, я подождал, пока оно наполнилось почти на треть, затем принялся выталкивать из ручья. Ноги скользят по мокрым камням, руки цепенеют от прикосновения к холодному металлу, но корыто понемногу поддается моим усилиям.
С криком «ГРИНПИС нас не забудет!» я выпихнул, частично расплескав содержимое, змееву поилку из воды. Теперь по почти ровной поверхности толкать стало легче.
В паре метров от Змея Горыныча я опомнился.
— Отойди вон туда. — Я указал на светящийся круг выхода.
— Зачем? — спросила левая голова. Средняя промолчала, а правая пояснила:
— Боится он, чего тут непонятного?
Чешуйчатый парадокс послушно удалился к выходу и замер в нетерпеливом ожидании.
Я уперся в край корыта руками и приналег. Нехотя, с натужным визгом, металл заскользил по камню. Шаг, второй, третий…
И тут Змей Горыныч, расправив крылья, как пытающаяся взлететь курица, ринулся на меня.
С перепугу я неудачно дернулся и завалился на спину. Рванулся, пытаясь отползти за безопасную черту, но нога застряла между небольшим каменным выступом и корытом.
Несущийся со скоростью экспресса Горыныч — это зрелище не для слабонервных.
Забившись, словно заяц в капкане, я с ужасом следил за приближением огромного чешуйчатого монстра. Все произошло в мгновение ока, хотя мне и показалось, что раскручивается замедленное кино.
Взревев, Змей Горыныч разом опустил свои головы.
Раздалось довольное фырканье, и в мгновение ока корыто опустело. Лишь пар клубился.
Наступило мое время. На десерт, так сказать.
Одна из голов — какая конкретно не разберешь, уж очень они переплелись шеями, — приблизилась ко мне и раскрыла пасть.
Мое сердце испуганно дернулось в пятке и замерло. Решил съесть сырым…
Из пасти Змея, усеянной ужасными зубами, высунулся язык и провел по моей щеке.
«Обхватит языком и утянет целиком в глотку, — мелькнула оптимистическая мысль. — Может, даже жевать не станет. Как анаконда».
Но вместо этого язык провел по щеке еще раз, и голова отодвинулась.
— Спасибо, — пророкотал Змей Горыныч, обдав меня волной жара.
— П‑п‑пожал‑луйста, — ответил я, стараясь не откусить язык сильно клацающими зубами.
Нога освободилась, хотелось бы верить, что от толчков Змея, а не от моей дрожи.
— Можно еще? — заискивающе попросила левая голова Горыныча, улыбнувшись во все зубы.
Еще тот видок. Жуть да и только. Отойдя в сторону, я сказал:
— Толкни.
Говорящая трехглавая рептилия осторожно подтолкнула корыто, придав ему ускорение не хуже чем у гоночного болида.
И снова я в роли тягловой лошадки.
После третьей выпитой бадьи Змей Горыныч, довольно фыркнув, констатировал:
— Все. Напился.
Я заблаговременно удалился в свой угол, куда рептилия при всем желании не достанет — цепь не пустит. Утолив жажду, Змей может вспомнить о второй насущной проблеме — голоде. А он, как известно, не тетка.
Змей Горыныч, гремя цепью, заполз в свою нору и принялся сам с собой шушукаться.
Я же положил гудящие руки на колени и принялся раздумывать над своим положением.
С минуты на минуту может появиться хозяин этого чешуйчатого цербера‑переростка, и тогда мою вылазку в обитель врага можно считать досрочно оконченной в связи с провалом разведчика, то есть меня. Не очень радостная картина: вместо того чтобы помочь Аленке, освободив ее из плена Кощея, сам попал в ловушку, еще и друзей подвел. Мне не верится, что, если я не появлюсь в условленное время, волкодлаки так просто уйдут. Они наверняка попытаются пройти по моим следам, которые ведут прямиком в лапы Змея Горыныча.
От жалости к себе захотелось завыть на луну. Но она еще не взошла, и поэтому я ограничился покусыванием костяшек сжатой в кулак руки.
Змей Горыныч заворочался и окликнул меня:
— Эй, ты!
— Я, что ли?
— Ты, ты… Больше некому.
— Ну…
— Мы здесь подумали и решили… в общем, мы не свиньи неблагодарные… совестью обладаем… ты нам помог…
— И… — Я попытался подтолкнуть рептилию к сути вопроса.
— Ты можешь идти.
— Как?
— Ногами. Рожденным топать, летать не дано.
— Правда?
— Угу. Вот только…
— Что?
— Слово дай, что выполнишь одно наше поручение.
— Какое?
— Пообещай, что освободишь нас.
— А как?
— Если бы мы знали, — вздохнули головы Горыныча, — так неужели не освободились бы сами?
— Ладно. — Я встал на ноги и торжественно произнес: — Я, волхв Аркадий, клянусь освободить Змея Горыныча из‑под Кощеева ига. Клятва может быть отменена только со смертью одного из участников договора.
— Спасибо, — прослезился Горыныч. — Я этого не забуду.
— Я могу идти?
— Конечно.
Змей отодвинулся поглубже в свою нору, освобождая мне проход.
Собравшись с духом, я направился к выходу, ожидая струи огня в спину и броска сминающей все на своем пути туши наперехват.
Но я вышел из пещеры, а Змей Горыныч не попытался перехватить меня. Он только бросил в спину:
— Помни, ты поклялся.
— Я вернусь, — успокоил я его.
Волоча ноги по пустынной дороге, я подумал, как хорошо, что я владею современным бюрократическим языком. Пусть и не в совершенстве, но все равно, самым изощренным местным крючкотворам до меня далеко.
Я пообещал Змею освободить его от ига Кощея, для чего достаточно опровергнуть аксиому о бессмертии некоего сказочного персонажа. Но я в любом случае собирался этим заняться. И если даже мне удастся освободить Аленушку из плена без смертоубийства, то для успокоения совести у меня остается второй пункт клятвы. Об освобождении от обязанностей по причине смерти одного из нас. Нет, я не собираюсь убивать Змея Горыныча, но и сам не собираюсь жить вечно. Не потому что не хочется, а потому, что все равно это невозможно. Сроки освобождения не оговорены… а там… может, и освобожу… все‑таки он меня отпустил.

Глава 19
ДОЛГО ВЗБИРАТЬСЯ — БЫСТРО ПАДАТЬ

Рожденный ползать — летать не может.
Бабочка — гусенице

Проникнуть в крепость оказалось делом несложным, но долговременным и мучительным. Причем мучительным не только физически, но и морально.
Два с половиной часа в сточной канаве — это вам не мелочь по карманам тырить. Нечистотами я надышался на десять лет вперед, а уж о внешнем виде и говорить не приходится.
Но тем не менее я уже в замке.
Облегченно перевожу дух.
И тут понимаю, что поторопился с празднованием удачного завершения первого этапа операции — проникновения в логово Кощея Бессмертного. Оказывается, в центре крепости возвышается замок поменьше, но от этого проникнуть в него будет отнюдь не легче. Он в дополнение к неприступным стенам окружен глубоким рвом.
— Н‑да, — глубокомысленно произнес я, нырнув в канаву, чтобы там, под прикрытием огромных лопухов и устойчивого смрада, переждать, пока мимо промарширует патруль замковой стражи.
Решив, что вымазаться сильнее уже не смогу, я, увязая в склизкой «бяке», двинулся по направлению к центральному замку. Мимо казарм, мимо трактира с пристроенным к нему веселым заведением, откуда доносятся пьяный ор и женский визг. Кто‑то опрокинул мне на голову чан вонючей мыльной воды. Ругнувшись мысленно, я двинулся дальше, мимо конюшен, прямиком ко рву.
Сточная канава закончилась, превратившись в небольшое, но довольно топкое болотце.
Осмотревшись, я установил три неприятные для себя вещи.
Во‑первых, чтобы добраться до рва, нужно преодолеть метров десять совершенно открытого пространства.
Во‑вторых, ров не наполнен водой, а просто усеян по дну и стенам острыми шипами, способными не только поранить или проткнуть тело, но и, судя по ржавым пятнам, наградить неосторожного заражением крови.
В‑третьих, в замок можно проникнуть только через ворота, подъемный мост перед которыми поднят по стойке смирно, или через стену, имеется в виду поверху, а не сквозь. Ни одной лазейки для непрошеной мыши вроде меня.
«Приплыли», — решил я.
А небо тем временем начало заметно сереть, подул прохладный ветерок, и мой неокрепший после недавней болезни организм начал давать предупредительные сигналы. Мне срочно нужно перебираться в более теплые места…
Выбираюсь из канавы и заползаю за конюшни. Лошади фыркают, шуршат сеном и беспокойно переступают с ноги на ногу, постукивая подкованными копытами об утоптанную землю.
— Ага. Это то, что нужно.
Не раздеваясь, поспешно ныряю в огромную деревянную бадью, полную воды до краев. Извините, лошадки.
Вода за день не то чтобы очень, но все же нагрелась, поэтому я некоторое время полежал, давая грязи откиснуть. Затем тщательно вымылся и прополоскал вещи.
Теперь нужно обсохнуть и собраться с мыслями.
Не вылезая из воды, надел на себя одежду, снятую в процессе купания, нацепил пояс и мечи и выбрался из бадьи. Благо никого поблизости не видно. Какое‑то неестественное запустение…
При помощи Троих‑из‑Тени забрался на крышу конюшни. Дальше, под прикрытием куч свежего сена, перебрался в открытое чердачное окно пристроенного к трактиру заведения.
— Уютно.
Гора грязного белья, куча развороченной мебели и много, много паутины.
Значит, эти места не очень часто посещаются.
То, что нужно.
Раздевшись, отжал и развесил одежду сохнуть, а сам забрался в кучу дурно пахнущего тряпья и тотчас отключился.
Не помню, что мне снилось и снилось ли что‑либо. Но проснулся я к тому времени, когда на небе во всю силу распустились далекие цветки звезд под присмотром строгой луны.
Одежда не высохла, но по крайней мере с нее уже не текло в три ручья.
Одевшись, я выбрался на крышу конюшни, оттуда спрыгнул на землю, поддерживаемый под руки Троими‑из‑Тени.
Ночь укутала замок непроглядным покрывалом с зияющими кое‑где прорехами, местоположение которых определяют патрули, несущие службу в ночное время.
Я замер у самого края рва, глядя на матово сияющие в лунном свете острия, и поинтересовался у Троих‑из‑Тени:
— Осилите? — Все‑таки тридцать метров — это не шутка.
— Должны, — ответил Пусик.
— Попытаемся, — обнадежил Гнусик.
— Значит, сделаем так: я разбегаюсь и прыгаю, вы подхватываете и переносите через ров. Все понятно?
— Все. Начинай.
Я отступил на несколько шагов, вдохнул в себя побольше воздуха и рванул вперед. Преодолев все расстояние тремя прыжками, что было силы оттолкнулся… и полетел. Смертоносные острия пик промелькнули у моих ног. Трое‑из‑Тени рванули мое тело к заветному уступчику, сравнявшись мощью с реактивным ускорителем. Стена бросилась мне навстречу. Бомс! Я приложился к ней лбом, отчего окружающая меня темень сменилась цветным фейерверком, по сравнению с которым все великолепие новогодних празднеств кажется серым и будничным.
Когда зрение нормализовалось, а в ушах утих звон, я перевел дух и принялся покорять личный пик коммунизма.
В моем благородном начинании мне сильно помогли ветер, вода и морозы. Они искрошили края некогда подогнанных друг к другу каменных плит, создав изрядные трещины и щели, в которые проходят пальцы и местами даже носки сапог.
Первые десять метров я преодолел довольно легко, почти играючи. Хотя в этом заслуга не моих выдающихся физических данных (они совершенно не выдаются), а тех двоих, которые сопят за спиной, не забывая при этом тянуть меня вверх.
Следующие десять метров я прополз кое‑как. Да и тягловая сила начала сдавать.
— Привал, — скомандовал я, поняв, что оставшиеся десять метров без передышки мне не одолеть.
Покрепче ухватившись правой рукой, я перенес основную тяжесть на нее и на левую ногу, которую удалось втиснуть в трещину между плитами, потеснив облюбовавший это место плющ, непонятно как умудрившийся забраться так высоко.
Левой рукой взялся за ножны. И вогнал их, не снимая с пояса, в подходящую щель. Попробовал надавить. Держат.
Уже легче. Можно снять с рук часть нагрузки. А заодно и вытереть заливающий глаза пот.
Сперва опустим левую руку, восстанавливая кровообращение и давая отдых немеющим мышцам.
После этого небольшой отдых для левой руки.
Несколько сжатий кисти в кулак.
А за спиной довольно сопят Трое‑из‑Тени. Одного не пойму: чему у них‑то уставать? Тел нет, насколько мне известно. Может, они восстанавливают энергетический баланс? Нужно будет как‑то проверить их на статику. В том мире, понятное дело. Отдохнули, пора в путь.
— Поехали, ребятки.
Ножны выскользнули из щели на удивление легко, и меня пробрала дрожь. А если бы они сами собой выскользнули, пока я руки разминал?
Отбросив нехорошие мысли, преодолел последние метры и ухватился за каменный бортик.
Прислушался. Тихо. Подтянулся и юркнул в бойницу.
Шаги и мерцающий свет факела.
Дернувшись бежать, я понял, что угодил меж двух огней. В обоих смыслах. С противоположной стороны, на сближение с обнаруженным мною патрулем идет еще один. С пламенеющим факелом и звоном железа.
И спрятаться‑то негде.
Ширина прохода всего метра три.
Не прыгать же мне со стены?
Растянувшись под стенкой в самом темном месте, я накрылся плащом, предварительно положив под себя обнаженный клинок. На случай, если меня обнаружат. Ведь отступать я не собираюсь.
Шаги приблизились.
— Все спокойно. — Патрули обменялись наблюдениями и разошлись, не обнаружив меня.
Хотя один из солдат подошел ко мне вплотную, прижав обитый железом ботинок к моей щеке. Да и факелы осветили все так ярко, что мне даже сквозь ткань стали видны силуэты караульных.
Ой спасибо вам, лесовики. Помогли. Чудный плащ‑хамелеон подарили.
Когда шаги солдат затихли, я высунул нос из‑под плаща и осмотрелся.
Вроде бы пусто.
Крадучись, чтобы ничего не задеть, я пробрался до лестничного пролета, ведущего вниз. А там чернота: не видно ни зги. Вот где пригодился бы фонарик…
Но поскольку ничего подобного с собой я не захватил, придется продвигаться на ощупь. Положась на авось.
Бледная луна лениво заглянула в бойницу и скромно спрятала свой лик за тучкой.
Перемазавшись в пыли, которая охотно липнет к влажной одежде, я спустился на два пролета и оказался перед выбором: продолжать спускаться дальше или попытаться пройти по переходу, ведущему непосредственно в Кощеев дворец. Хотя, если судить по тому, что мне удалось рассмотреть сквозь зарешеченные окна, он больше напоминает одиноко стоящую башню.
По переходу оно, конечно, ближе будет. Но… уж очень мне не нравятся те стражники, которые стоят на проходе.
А кто сказал, что внизу их будет меньше?
Настоящий герой завсегда идет в обход. Но я‑то ненастоящий.
Надеяться на то, что на таком ответственном посту бдят полные олухи, не приходится. А значит, силовой прорыв неприемлем. Даже учитывая мощь моего меча‑кладенца, пользоваться которым я за последнее время малость наловчился, мне не удастся быстро и бесшумно одолеть стражников. А уж против гарнизона в одиночку не выстоять никому. Попробуем воспользоваться приветом из моего мира.
Медленно, миллиметр за миллиметром я извлек из ножен меч‑самосек, бывший в иной реальности газовым пистолетом.
Если его возможности сохранились — а испытать это раньше мне ума не хватило, — то, возможно, мне и удастся проникнуть во дворец, не поднимая шума.
Накинув на голову капюшон, я плотнее запахнул чудо‑плащ и, посчитав маскировку достаточной, направился на огонек, около которого застыли словно изваяния два закованных в железо стражника с мечами наголо.
Не успел я сделать и десяти шагов, как раздался грохот железа.
— Что это? — спросил Гнусик.
— Heavy metal, — тоном знатока ответил Пусик, блеснув эрудицией.
Всего несколько дней пробыли в нашем мире, а уже успели нахвататься словечек.
Тем временем, пока Трое‑из‑Тени играли во «Что? Где? Когда?», а я стоял замерев, боясь даже сделать вздох, грохот приблизился, и стало понятно его происхождение.
К стражникам прибыла замена.
Разводной рявкнул:
— Произвести смену караула.
Обнаженные мечи скользнули в ножны, стражники поменялись местами. Тех, которые уже отстояли свое, разводной увел, а те, которые заступили на вахту, обнажили мечи и замерли.
А вот это называется везением. Минутой раньше — и страшно подумать, в какую неприятность я бы попал.
Грохот удалился.
— Так и будешь здесь стоять? — вкрадчиво поинтересовался Гнусик, который постоянно играет роль плохого дяди в теневом семейном дуэте.
Ожидаю для надежности еще пару минут, считая до двухсот. Это чтобы после каждого числа не говорить «и». И продолжаю движение.
Когда разделяющее нас расстояние сокращается до трех метров и первые отблески света падают на плащ, я начинаю ускоряться.
Рывок вперед. Одновременно достаю меч‑самосек из‑под плаща и направляю его в лицо стоящему по правую руку стражнику. Жму на укрепленный в перекрестье меча янтарь, что соответствует нажатию на курок. Сизое облако вырывается из острия клинка и окутывает шлем стражника. Продолжая движение, осуществляю ту же операцию и со вторым Кощеевым воякой.
Они заходятся в кашле, бросив мечи и пытаясь сорвать шлемы.
Почему не помочь?
Первого бью мечом в горло и слышу, как кашель сменяется глухим бульканьем.
«На войне как на войне».
Он тоже не стал бы церемониться, поймай меня…
Второму повезло — мне нужна информация о местонахождении царевны. А мертвые не очень много могут рассказать. Или это просто я плохо слушаю…
— Врежь ему, — посоветовал Пусик.
Но я его послушался не сразу. Сперва помог стражнику снять шлем, а уж потом врезал рукоятью меча по затылку. Он пискнул, смешно так, по‑мышиному, и рухнул на тело своего коллеги.
— Умница, — сказал я.
Поверженный мною противник перестал подергиваться, залив весь пол своей кровью.
Сглотнув ставшую горькой слюну, я убрал самосек в ножны и принялся связывать захваченного «языка». Порезанный на полосы, его плащ прекрасно заменил веревку.
Спеленав пленника не хуже древнеегипетской мумии, я принялся приводить его в сознание. Методом отвешивания пощечин. Ни на силу, ни на количество которых не поскупился. Пленник замычал и попытался сконцентрировать на мне свой мутный взгляд. Придя в себя, он открыл было рот, но я отрицательно покачал головой, коснувшись его губ острием его же меча.
Он понял.
— Если ответишь на мои вопросы и не будешь делать глупостей, останешься жив. Понял?
Он кивнул, еще больше выпучив глаза. Как замечательно, что они говорят на нормальном русском языке… Немного старомодном, с обилием устаревших слов и выражений, но не на фризском или аглицком каком‑нибудь.
— Вот и хорошо. Вопрос первый: когда следующая смена караула?
Он сглотнул, не отрывая взгляда от раскачивающейся у его лица острой стали.
— У‑у‑тром.
— А точнее?
— К‑когда солнце п‑покажется над восточной грядой.
Часов здесь еще нет, так что узнать точнее невозможно. Ладно, будем исходить из того, что пара часов у меня есть гарантированно. Это если караулы не проверяются.
— Где содержат царевну Алену?
— Не знаю.
— Такой ответ меня не удовлетворяет. — Я коснулся мечом его щеки. — Подумай еще раз. И подумай хорошенько. Вот он не подумал — и что?
Стражник скосил взгляд на труп и побледнел. Не от жалости — на смерть товарища ему наплевать, — от страха за свою жизнь.
— Она в невестиных покоях.
— Где они находятся?
— Во дворце.
— А то я не знаю… Подробнее. Как туда пройти.
— Пойдешь сперва прямо, потом налево свернешь. Как выйдешь к западной башне, так опустишься по лестнице, там сразу и будут ее покои.
Как‑то он уж очень быстро все выложил…
— Ладно, подумай еще раз. Если я попадусь, то тебя выдам как соучастника. Скажу, что это ты провел меня до дворца.
Пленник побледнел. Наверняка представил, что с ним сделают, если я это скажу. А разбираться не будут. Раз, два — и голова с плеч либо что‑то другое на кол.
— Подумал? Говори!
— Вверх! По лестнице вверх. Там покои.
— А внизу караульное помещение? — предположил я.
— Нет. Опочивальня внутренней охраны.
— Живи, — запихивая ему в рот тряпку, сказал я.
Он выпучил глаза и задергался.
— Ну, чего?
— Ударь меня мечом.
— Очумел?
— Ударь. Ведь не поверят, что ты магией поразил, решат, что струсил.
— Лады.
Засунув‑таки кляп, я размахнулся, но не ударил.
— На обратном пути. А то еще кровью истечешь.
Следуя его инструкциям, я благополучно добрался до указанного места. По дворцу двигаться стало легче, но и опаснее, поскольку горящие на каждом углу факелы освещали не только дорогу, но и меня, крадущегося аки тать нощной.
Взбираясь по лестнице, я чувствовал себя подобно моим соотечественникам, которые вернулись после изнурительной работы на приусадебном участке, а лифт, как назло, не работает, и приходится тащиться пешком, да с мешком картошки, на этаж эдак восьмой‑девятый. В общем, к тому времени, когда я оказался перед дверью в невестины покои, с меня градом катил пот, а легкие работали в режиме кузнечных мехов.
Вопреки чаяниям, но в подтверждение здравого смысла, у дверей в покои стоит пара консервных банок с обнаженными мечами.
Сил бросаться в бой не осталось, поэтому я опустился на ступеньки.
— Круши их, — прошептал мне на ухо Пусик. Хотя кроме меня и Гнусика, его никто все равно не услышит, даже заори он во всю мочь.
— Умный в гору не пойдет, — заявил Гнусик. — Он ее объедет.
«Либо облетит», — решил я.
Настало время поработать и заспинным болтунам.
Если мне повезет и в покоях окажется хотя бы одно подходящее окно, в смысле отсутствия на нем решетки, то я проникну внутрь без шума и пыли.
Один из стоящих как истукан солдат оглянулся по сторонам и извлек из‑за пазухи кусок колбасы. Приподняв забрало, он набил себе полный рот и довольно зачавкал.
Я спустился на пролет ниже и высунулся в окно, представляющее собой отверстие полметра на метр и глубиной метра в полтора.
Такой замок стенобитными орудиями за день‑два не развалишь. Он выдержит и залп ракет класса «воздух‑земля».
Извернувшись до хруста шейных позвонков, я ухитрился рассмотреть интересующий меня участок стены. Одно оконце виднеется. Но есть ли на нем решетка? Не видно.
Придется действовать методом проб и ошибок.
— Поднимете меня вон до того окна, — попросил я Троих‑из‑Тени.
— Запросто, — пообещал Пусик.
Они выдернули меня из бойницы и понесли в указанном направлении.
И — о чудо! — оно не зарешечено.
Пролезши в окно, я оказался в покоях, причем в несколько неожиданном месте. Почти под самым потолком. Из‑за неожиданности я не воспользовался услугами Троих‑из‑Тени, а просто свалился головой вниз.
Краткий миг полета, но вместо грохота падения мягкое «плюх» на гору воздушных пуховых перин.
С трудом отжимаюсь, чтобы приподняться из впадины, образованной моим падением, и осмотреться. Как‑то я последнее время ослаб либо располнел, уж очень тяжко мне далось это отжимание.
Справа розовая пяточка, слева — вторая. Поворачиваю голову, созерцая парочку стройных ножек, скомканную на бедрах ночную рубашку… И тут обзор закрывает подушка, с силой обрушившаяся на мою голову. Вслед за подушкой что‑то толкает в спину, а пяточки чувствительно бьют в затылок.
Ошарашенный напором, я пытаюсь защититься, отбрасываю подушку… и едва сдерживаю рвущийся наружу крик.
Светловолосая красавица, разрумянившаяся от злости, сидит на противоположном краю кровати и готовится запустить в меня скромного размера вазу, которая при попадании может смять и шлем, не то что слабую человеческую кость.
Девичьи глаза широко распахиваются, и вместо вазы она сама летит в мою сторону. По ее щекам текут слезы,: она жарко меня целует, крепко обхватив руками.
— Аленушка, — шепчу я, пьянея от счастья.
— А у нас за дверью охранники, — бормочет Гнусик. Хотя он и прав — времени терять нельзя, — но все же мог бы обождать минутку‑другую со своими напоминаниями.
— Я пришел за тобой.
— Я знала… ждала… только тебя.
Комок подступает к горлу, в глазах появляется резь. Не время расслабляться и давать волю чувствам. Еще не все дела сделаны. Уйти будет едва ли не в два раза сложнее, чем проникнуть сюда.
— Милая, нам нужно что‑то сделать с охранниками.
— Давай я окликну одного, ты его убьешь. Потом второго.
— Так и сделаем.
Я стал за занавеску, у самой кровати, Алена оправила ночную рубашку и подошла к двери. Приоткрыв ее, она мило улыбнулась и попросила помочь, кокетливо стреляя глазками. Суровое сердце воина дрогнуло, не устояв перед женским коварством. Он убрал меч в ножны и последовал за царевной, пожирая похотливым взором фигуру, просматривающуюся сквозь тонкую ткань на фоне горящего светильника. Дверь он не забыл прикрыть…
Едва стражник, любитель колбасы на посту, попал в зону моего действия, я поставил ему подножку, а Алена что было сил толкнула его в плечо. Взмахнув руками, страж растянулся на кровати. Я прыгнул сверху и, надавив на шлем, ударил мечом в образовавшийся зазор. В лицо мне брызнул фонтан горячей крови.
Я вытер лицо и выдернул меч. Тело подо мной продолжало подергиваться, но все слабее.
Аленка отвернулась. Хотя она и дочь своих диких времен, с обязательными общественными казнями, но все же царевна и к виду крови не приучена. Это же вам не французский двор, где все травят, режут и заживо замуровывают друг дружку, борясь за место под солнцем. При этом демонстративно падая в обморок при всяком подходящем случае.
Вскочив на ноги, я приблизился к двери и сделал Аленушке знак окликнуть второго стражника.
— Милейший!
Дверь приоткрылась, в щель просунулся шлем. Увидев распростертое на кровати тело, он онемел, а в следующий миг мой меч скользнул в смотровую щель и кричать стало некому.
— А теперь бегом, — отдавая царевне плащ, сказал я, стараясь не думать о том, что убивать мне все легче и легче, это не вызывает уже острых приступов раскаяния.
Срываю с трупа ножны — нужно прихватить с собой трофейный меч, а то в моем кладенце зарядов осталось раз‑два, и обчелся.
Едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, мы спустились по лестнице и направились прямиком на замковую стену.
Мимо уничтоженного мною патруля. «Язык» каким‑то манером сумел добраться до меча и нанизаться на него. Возможно, он перестарался с обеспечением алиби — судя по количеству покинувшей тело крови.
Дальше.
Опять по лестнице. На этот раз вверх.
— Нужно найти веревку.
— Зачем? — спросила Алена. — Давай уйдем тем же путем, каким ты проник сюда.
— Мы так и сделаем, но без веревки не спуститься со стены, да и ров не преодолеть. А мост для нас не опустят.
— Что же делать?
— Нужна длинная веревка. Закрепим ее на стене, затем спускаемся вниз, я перебираюсь через ров, натягиваю веревку, а ты уже по ней ко мне. Иначе никак не получится.
Но веревка не понадобилась. На лестнице нас ждали. Вернее, ждал всего один враг… но бессмертный.
— Шустр, — вроде как похвалил Кощей, — придется убить.
— Сначала познакомься с моим мечом‑кладенцом.
— Ты что… дурак? Я ж бессмертный.
— Придется доказать обратное.
— Попробуй. — Сбросив плащ, он извлек откуда‑то из‑за спины огромный меч.
Говоря «огромный», я имею в виду его действительно огромные размеры. Больше полутора метров длины, с лезвием шириной в мою ладонь и двуручной рукоятью.
— Давненько мне не доводилось головы рубить, — прошипел Кощей, поигрывая клинком.
«Его смерть в яйце», — мелькнуло у меня в голове, и, не успев подумать даже в каком, я резко ударил кладенцом, одновременно нажимая на рубин.
Грянул выстрел.
Кощей Бессмертный ойкнул, выронил меч и согнулся пополам.
— Больно как! — пропищал он, одной рукой зажимая рану, а второй нашаривая выпавший меч.
Его клинок со свистом рассек воздух. Я успел отпрыгнуть, но Бессмертный уже рядом. Его меч занесен. Я с трудом блокирую удар и отвечаю колющим в грудь. Со скрипом сталь пронзает доспехи.
— Бессмертный я, — фальцетом сообщает Бессмертный. И, схватив меня за плечо, толкает к бойнице.
— Чего это у тебя голосок изменился? — интересуюсь я. — Может, ну его — жениться‑то…
— Ненавижу! — Кощей Бессмертный отбрасывает свой меч и двумя руками толкает меня в грудь.
Потеряв равновесие, я вываливаюсь в бойницу, приспособленную для сбрасывания каменных блоков на головы нападающих. Пытаясь удержаться, хватаюсь за свой кладенец. Но он выскальзывает из Кощеевой груди, и я лечу вниз. В ров. На острые колья. Вдогонку мне в уши бьет дикий крик Аленушки.
Перевернувшись в воздухе, я ударяюсь головой о стену и теряю сознание.
Мечущийся над замком крик, дикий хохот — и темнота.

Часть IV
ВЫСОКО В НЕБЕ, ГЛУБОКО ПОД ЗЕМЛЕЙ

Глава 20
ПОНЕВОЛЕ ВЫПОЛНЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ, или СЛОВО НУЖНО ДЕРЖАТЬ

Давши слово — держи, взявши — будь краток и соблюдай регламент.
Спикер (просьба не путать с PC Speaker)

Очнувшись, я задался вопросом: «На каком я свете?» Именно от ответа на него зависит, жив ли я? Логика голосует за тот свет, а ноющее тело — за этот.
Белый потолок (на самом деле не то чтобы очень уж белый, но еще не совсем черный от скопившейся на нем сажи), кособокая люстра на три свечи с оплавившимися на нет огарками, вся в восковых потеках.
Пытаюсь подняться, чтобы расширить кругозор.
Стон вырывается из пересохшего горла, что‑то шевелится рядом со мной. Это что‑то встает, поочередно являя моему взору: сперва помятое девичье лицо с остатками пудры и потеками теней, в ореоле взлохмаченных волос, затем острые плечи, выступающие ключицы, огромные шары грудей, плоский живот, широкие бедра, треугольник черных, густых волос, кривоватые ноги коленками внутрь…
— Плохо? — понимающе спрашивает незнакомка.
Я лишь таращусь на нее стеклянными глазами.
Начинают оживать смутные тени, затаившиеся со всех сторон. Словно мертвые восстают из праха. Натужно, со скрипом в суставах, со смрадным ароматом недельного пота и не менее давнего перегара. Мужчины и женщины. Совершенно обнаженные, частично одетые и при полном параде, даже с мечами на поясах.
Кривоногая девушка подносит мне кувшин вина.
Приходится сесть, чтобы сделать глоток.
Вино оказывается мерзким не только на вид и запах.
— Пей, пей, жеребчик. — Незнакомка подмигивает мне.
Я послушно пью, не в силах разобрать: где я нахожусь? Все происходящее абсурдно. Последнее, что я помню, это схватка с Кощеем Бессмертным. Мой удачный выстрел… его нечеловечески сильные пальцы на моей шее… дьявольский хохот…
Один из присутствующих мужчин хватает проходящую мимо пухленькую шатенку и принимается тискать под дружный хохот остальных.
Один я не смеюсь со всеми.
Сорвав чудом уцелевшую юбку, он валит ее на пол…
Я встаю и иду к окну.
В позвоночнике пульсирует струя пламени, в глазах разноцветные искры.
И тут меня как обухом по голове — бум! Прямо предо мной во всей своей мрачной красоте высится Кощеев замок.
Меня озаряет догадка. Высовываюсь из окна. Ну конечно же я в таверне!
Но как я сюда попал? Ведь Кощей… выскальзывающий со скрежетом из пробитых доспехов меч, острые пики внизу… темнота…
Смотрю на замок, и зубы сами по себе начинают скрежетать, кулаки сжимаются, волна ненависти поднимается в груди.
Хочется запрокинуть голову и завыть, как замерзающий в заснеженной степи волк.
Вместо этого я начинаю усиленно размышлять над тем, как выбраться из крепости. Пока кто‑либо не заинтересовался моей личностью более внимательно. А это случится скоро, ведь мое оружие разительно отличается от всего, чем вооружены солдаты Кощея. Да и одет я не по форме…
Пошатываясь, как для того чтобы придать своей походке нетрезвую расхлябанность, так и по причине общей слабости, я покидаю гостеприимное заведение. Радуясь, что с меня не потребовали платы. Возможно, в этом мире среди профессионалок, так же как и в моем, бытует привычка брать плату наперед. Не хватало только, чтобы меня сейчас задержали как неплатежеспособного. Ведь в таком случае дело кончилось бы не обычным (как это бывает) мордобоем с нанесением телесных повреждений, а чем‑то похуже. Вроде ареста с последующим усекновением головы.
Кутаясь в плащ, выхожу из уютного заведения и, завернув за угол, направляюсь к открытым центральным воротам. Машинально глотаю слюну, обильно выделившуюся при обонянии доносящихся ароматов жареной, пареной, тушеной и прочими способами приготовленной снеди. Но, как известно, коммунизм еще нигде не построили (на практике) и поэтому платить не нужно лишь за сыр в мышеловке и мясо в капкане.
Мимо пронеслась запряженная четверкой лошадей карета, заставив пешеходов поспешно уступать дорогу.
Проводив экипаж взглядом, я заинтересовался методом проверки личности курсирующих через ворота людей. В этих краях таможня еще не научилась работать эффективно. В том смысле, что они ограничивались взиманием платы с приезжих купцов, не обыскивая оборванных селян в поисках припрятанной монетки. Разве что какую селяночку слегка прощупают на предмет проноса секретных донесений противника…
Делаю серьезное лицо, запахиваю предварительно надетый наизнанку плащ, чтобы не видны были гарды мечей и нездешней работы кольчуга.
Как мне удалось вчера сохранить свой меч — ума не приложу.
Стражник, преградивший путь огромному, тяжело груженному фургону, сделал знак своему напарнику проверить содержимое окованного медными полосами сундука, служащего по совместительству и скамьей для погонщика. Пухлый торговец с явным отпечатком национальной принадлежности на подобострастном лице поспешил сунуть стражнику подношение. Назвать взяткой такую мелочь не поворачивается язык, у нас за это клизму не поставят, а тут…
Короче, заставу я миновал благополучно, без досмотра и вопросов. Прошел себе, удостоившись мимолетного взгляда.
Приободрившись, я прибавил шагу и едва не попался.
Мне навстречу, горделиво восседая на черном коне, с черным вороном на плече и черным псом, пасти которого позавидовала бы и собака Баскервилей, из‑за поворота выехал Чудо‑Юдо.
«Попался», — мелькнуло в голове.
Пока что он меня не заметил, но стоит резко развернуться или приблизиться на достаточно короткое расстояние — все. Пиши пропало.
И тут меня осенила спасительная мысль.
В стене узкого тоннеля, из противоположных концов которого навстречу друг другу мы движемся, зияет вход в логово Змея Горыныча. Я должен добраться до него раньше Чуда‑Юда, и тогда мне удастся укрыться там до темноты.
Немного ускоряю шаг, но так, чтобы это не бросалось в глаза.
Разделяющее нас с Чудом расстояние сокращается метров до десяти, когда я наконец достигаю входа в пещеру и захожу в нее, чувствуя затылком заинтересованный взгляд.
Затем появляется заинтересованный взгляд и спереди.
— Это я, — на всякий случай говорю я. И добавляю, пока меня не съели: — Пришел выполнить обещание.
— Правда?
Цепь звенит, меня обдает жарким дыханием, которому мятная свежесть не помешала бы.
— Я же обещал.
Несколько шагов в глубь пещеры, прочь из поля зрения Чуда‑Юда.
Змей Горыныч вплотную приблизил ко мне свои головы:
— Освобождай.
— Хорошо. А где замок?
— Нет замка.
— Как?
— Сам посмотри. — Горыныч поднимает головы, чтобы я смог рассмотреть стальной обруч, охватывающий среднюю шею.
На ощупь проверяю обруч — ничего, нет замка, лишь толстое кольцо, к которому прикована цепь, ведущая в глубину змеиного логова.
— А там?
— Посмотри сам, — предлагает Горыныч заметно погрустневшим голосом.
Я иду вдоль цепи, перебирая пальцами огромные железные звенья.
— Посвети, — шучу я.
Змей Горыныч шутки не понял. Дыхнул. Язык пламени ударил в стену, осветив вплавленную в монолит скалы цепь.
Огонь погас, зато появился дым — от жара задымился мусор, наваленный на полу пещеры.
— Ну как? — поинтересовался Змей.
— Нужно подумать, — ответил я.
Кто‑то постарался, заковывая говорящего трехглавого дракона. Нет чтобы, как в хорошей сказке, повесить пудовый замок, а ключик сунуть под половичок. Ломай теперь из‑за них голову!
Перебравшись к ручью, я сел на камень и задумался. Вот только некстати в голову лезут всякие посторонние мысли, да еще и Горыныч сопит как паровоз, томясь ожиданием. Тоже мне — вскормленный в неволе орел молодой.
Но как же я все‑таки оказался в борделе? Не святой же дух меня туда перенес?
— Трое‑из‑Тени, вы где?
— Здесь.
— Рассказывайте.
— Вот так всегда, — проворчал Гнусик, — как что‑то нужно, сразу зовет, а как тебе пожалуйста сказать… неблагодарный.
— Ну стресс у него, нервенный, — встал на мою защиту Пусик. — Может, головушкой приложился, пока летел.
— Это вы меня в бордель затянули? — Я завертел головой, пытаясь рассмотреть свою тень, в которой они обитают.
— Вот, я же говорил, — укоризненно сказал Гнусик. — И здесь ворчит. Спасли, а еще и не угодили…
— Да как же не угодили? — воскликнул я. — Вы чудо совершили! Вы же мои ангелы‑хранители. Что бы я без вас делал? Пусик, Гнусик, спасибо вам огромное!
— Да чего там, — засмущался Пусик.
Гнусик шмыгнул носом и добавил:
— Всегда рады помочь, так сказать, оказать посильную… в меру возможностей.
— Как же вы вытащили меня?
— Сбросил тебя вражина костлявый со стены, а ты возьми да и отключись. Мы и принялись действовать самостоятельно. Попридержали тело, чтобы о камни не разбилось да на колья не попало.
— Молодцы.
— Затем, отдышавшись (уж больно ты тяжел), сунули меч в ножны и перенесли через ров. Вот где попотеть‑то пришлось, насилу управились. Если бы не младшенькая…
— А…
— Это Пусик придумал, — признался Гнусик. — Смотрим — солдаты разврат с девками гулящими чинят. Поупивались, покатом лежат — ну чем не укрытие. Подождали, пока самые выдержанные окосеют да угомонятся, и занесли тебя через окошко, нечего на проезжей части александрийским столбом валяться.
— А…
— Хотели мы поперву для достоверности раздеть тебя да под девку какую засунуть… Да замаялись сверх меры, решили, что и так сойдет.
— Это вы хорошо решили, — похвалил я их, пытаясь сообразить, открыли уже в этом мире Америку или нет. Может, Трое‑из‑Тени чего‑то недоговаривают… или не уследили — девки они ведь такие… Тогда не лишним будет в нашем мире провериться. Здесь‑то еще пенициллина точно не изобрели.
— А младшенькая это кто? — подозрительно поинтересовался я.
— Ну… — замялся Пусик.
Гнусик принялся насвистывать что‑то из местного фольклора.
Понимая, что жители моей тени пытаются уклониться ответа, я все же решил попытаться выведать их секрет:
— Вас в моей тени трое, ведь правда? Зовут‑то вас Tрoe‑из‑Тени, а не двое… Так кто этот третий, вернее третья?
— Сестрица наша, — вздохнув тяжело, признался Пусик. — Младшенькая.
— А… — начал было я.
— А это не твое дело! — отрезал Гнусик.
— Извините.
— Убогонькая она…
— Я… в общем, спасибо вам всем.
— Ну а теперь что? — спросил Гнусик.
— Освободим Змея Горыныча и пойдем смерть Кощееву искать.
— Да где ж ее искать‑то будешь?
— Найдем, чай не иголка в сене.
Задумались.
Я придумал первый, но не стал кричать: «Эврика!», а просто подошел к рептилии и изложил свой план.
Вооружившись камнем, я дал отмашку Змею.
Горыныч собрался с духом и дыхнул огнем, направляя струю на одно из звеньев цепи.
— Чуть‑чуть ближе, — скорректировал я процесс, добиваясь наибольшего нагрева необходимого участка металла.
Первая голова уступила место второй, та, истратив весь запас огня, — третьей.
Но металл почему‑то и не думал краснеть.
Горыныч закашлялся, с жадностью хватая горячий, наполненный гарью воздух.
Я ударил по нагреваемому звену. Отдача прокатилась по кости, заставив меня выронить камень. Но на металле не осталось и следа.
Проклятие! Таким путем мы ничего не добьемся. Нужно искать другие способы. И они непременно найдутся, нужно только подумать.
Подумал. Еще подумал. Но дельных мыслей не прибавилось. Только голод разыгрался не на шутку.
И тут что‑то такое, на фоне сознания, замерцало. Если не поддается металл, может…
С сомнением посмотрев на Змея Горыныча, я подумал, что голову он рубить не даст. Даже учитывая тот факт, что у него останутся еще целых две.
А вот камень…
Каменщик из меня, правда, не очень, но и Монте‑Кристо тоже, поди… аристократ, граф все‑таки. Так что, если он смог, — мне сам бог велел.
Используя огненное дыхание Змея Горыныча в треть накала, я исследовал место крепления цепи в камне. Ни малейшего признака бетона или какого‑либо другого скрепляющего раствора. Словно некто в скафандре и с бластером в руке прожог в монолите скалы отверстие, заложил туда один из концов цепи, а потом просто расплавил вокруг дыры камень, заполнив магмой пустоту.
Прикидывая основательность выполненной работы, можно смело предположить, что цепь уходит в скалу не на несколько сантиметров, а как минимум на метр‑полтора.
В задумчивости погладив правую голову говорящей — рептилии, я выслушал едкие замечания Троих‑из‑Тени и поступил по‑своему.
Снял плащ, постелил его на камень и сел сверху. После этого снял ремень и, положив на колени, принялся исследовать потайные кармашки. В которых хранятся некоторые из сувениров, преподнесенных мне на шабаше и пронесенных мною лично (контрабандных) из другого мира. Но изделия того мира: спички, нитка с иголкой и небольшой раскладной ножик, представляющие продукт более развитой в техническом плане эпохи, мне помочь не в силах. А вот скромненькая сосновая иголочка, невзрачная на вид и в принципе едва ли на что пригодная, оказалась более чем уместной благодаря своим магическим свойствам.
Зажав ее в губах, я рассовал все свои сокровища по местам и нацепил пояс.
Дракон засопел, но спросить так и не решился.
Пристроив иголку в небольшую трещинку, более похожую на царапину, проходящую через вмонтированное в камень звено, я велел Змею Горынычу не шевелиться и даже не дышать в эту сторону, а сам сбегал к ручью и принес в горстях воды.
Вылив на иголку жалкие капли, я замер, ожидая обещанного чуда.
— Ну как там? — поинтересовался Гнусик, возясь за спиной и постоянно наваливаясь на плечо. Почему‑то всплыла аналогия с личными ангелом и бесом. Первый, как и положено, над правым плечом, второй — над левым. Может, все же Трое‑из‑Тени не одиноки? Для совпадения это как‑то странно. Правда, Пусик не пытается наставлять меня на путь праведный, а Гнусик искушать, вместо этого зубоскалит и постоянно ворчит. А убогонькая сестрица — это мое собственное сознание, так, что ли?
Иголка задрожала, если только это мне не показалось, и стала пронзительно‑зеленой, со светящимися гранями. Она сделала «чмок!», впитывая влагу, и увеличилась. Всего на чуть‑чуть, но это вселяет надежду.
— Замри, — крикнул я Змею, бросаясь к ручью.
Следующие капли воды иголка поглотила проворнее, раздавшись вширь и начав вклиниваться в камень.
Поняв, что руками необходимое количество воды мне придется носить до конца этого года, я приспособил к процессу ножны. Дело ускорилось. Иголка увеличилась до размера сосиски, соответственно расширив трещину и засияв как неоновая трубка.
Нежный зеленоватый свет заполнил пещеру, превратив мрачную обитель Горыныча в сказочную пещеру чудес.
Сделав еще несколько ходок за водой, я присел отдохнуть и полюбоваться преображением обычной сосновой иглы в прелестное чудо.
Даже Трое‑из‑Тени замолкли, завороженные увиденным, а уж про Горыныча и говорить нечего. Он совершенно преобразился: тусклая чешуя налилась внутренним светом, в глазах засверкали отражения сияющей иглы, крылья приподнялись вместо того, чтобы лениво покоиться на камнях, да и весь он подобрался, излучая силу, скрытую под чешуйчатой шкурой. Он был словно сжатая струна, трепещущая от предчувствия скорого освобождения.
Игла стала почти полуметровой длины, толщиной с мою руку, углубив и расширив трещину таким образом, что распираемое вместе с камнем звено цепи начало деформироваться, принимая овальную форму.
Говорят, древние египтяне, возводя пирамиды своим тутанхамонам, использовали для откалывания огромных каменных плит подобный способ. Они вбивали деревянные колышки в отверстия в камне и поливали их до тех пор, пока разбухающее дерево не разрывало камень. Но думается мне, что у них этот процесс происходил без той ауры чуда, которая присутствует в нашей пещере.
А иголка тем временем стала напоминать скорее небольшое деревце, правда совершенно лишенное ветвей и корневища, а в трещину уже можно было засунуть кисть руки. Моей, разумеется, а не Змея Горыныча.
Посетовав в очередной раз на отсутствие ведра и по разумным соображениям отклонив очередное предложение Гнусика воспользоваться для этой цели корытом, я прервал работу и пробрался к выходу из пещеры. По узкому проходу в обоих направлениях движутся селяне, телеги, конные и пешие отряды солдат. Скрипит дерево, звенит железо, перекликаются люди. Странно как‑то — вчера ни души не было, а сегодня — вон сколько набежало.
Внешне обычный замок. Но это на первый взгляд. Присмотревшись, я заметил некоторую странность в облике отдельных воинов. Прилипшая к ржавым доспехам сырая земля, обросшие тиной кольчуги, кожа в синюшных пятнах и смрадный запах.
Селяне, сталкиваясь с такими вояками, спешат уступить дорогу, тайком сплевывая и зажимая носы.
Не все спокойно в Датском королевстве…
Вернувшись в пещеру, я снова принялся носить воду, гадая, до какого предела может увеличиться игла. Не до бесконечности же?
А что? Это идея.
Игла росла себе, росла, да и вымахала до двух метров. Хорошо хоть, что ее не нужно никаким дедкам с Жучками да внучками вытягивать. Назначение у нее иное. И справилась чудо‑игла со своим заданием прекрасно. Металл не выдержал, лопнул; только пришлось совершить еще около двух десятков походов за водой, прежде чем звено разогнулось достаточно, чтобы разъединить цепь.
Змей Горыныч радостно взревел и пустился в пляс.
Должен признаться, хотя за последние несколько часов я пообвыкся в компании говорящей рептилии, все равно у меня мороз по коже пошел, когда эта хищная многотонная тварь оказалась на свободе.
Но мои страхи оказались напрасными. Змей Горыныч отчебучил очередное «па» и, склонив ко мне все три головы, выразил свою благодарность. Причем весьма своеобразным образом. Он лизнул меня. А так как его размеры несколько великоваты, то после мазков трех языков я покрылся слюной с трех сторон. Лишь спина осталась сухой и чистой.
Вздохнув, я отправился стираться и купаться, причем объединив оба мокрых дела в одно. Прямо в одежде, сняв только пояс, я забрался в ручей. Но почти тотчас поспешил покинуть его. Все же я не настолько закален, чтобы принимать ледяные ванны. Одно дело промочить ноги и совершенно другое, когда вода попадает на спину, стекая жалящими струйками. Брр…
Раздевшись, я принялся растирать покрасневшее тело, стараясь вернуть тепло под оледеневшую шкуру. Змей Горыныч осознал свою вину и поспешил реабилитироваться в глазах общественности. Он подсушил мою одежду, несколько раз дыхнув на нее горячим, сухим воздухом, не доводя дело до появления огня.
Я надел на себя еще теплую одежду и удовлетворенно растянулся на прогретых дыханием огнедышащего дракона камнях, вкушая заслуженный отдых.
— И что ты собираешься делать дальше? — спросил я у Змея Горыныча.
— Найду Кощея и сожру, — заявила правая голова.
— Сожгу, — средняя.
— Отвоюю свой замок, — добавила левая.
— Так это твой замок? — удивился я.
— Был когда‑то. Давным‑давно. Но я собираюсь вернуть принадлежащее мне по праву.
— А ты разве не слышал, что он бессмертный?
— Кому ты это говоришь? Уж мне ли не знать.
— Так как же ты его жечь будешь, если он огнеупорный?
— Там видно будет.
— А вот я собираюсь по уму все сделать… хватит наскоком действовать. Так и лоб расшибить можно.
— Это как? — заинтересовался Змей Горыныч.
— По науке.
— Как‑как?
— Используя наисовременнейшие достижения научно‑технического прогресса и магии.
— Колдовством, что ли?
— Вроде как.
— Так бы и сказал. А мне можно?
— Что можно?
— Ну… по науке…
— Можно. Но…
— Ага. Сейчас пойдут условия, — сообразил Змей.
— Что ж поделаешь?
— Ладно. Говори свои условия.
— Их немного, но придерживаться их необходимо железно. — Я начал перечислять обязанности своего нового союзника. — Все мои друзья и союзники являются и твоими союзниками.
— Это ты к чему?
— К тому, — пояснил я, — что их есть нельзя.
— Да я все больше морские блюда предпочитаю, соления разные.
— Уже легче.
— А молоко люблю… страсть.
— Кот‑баюн мой тоже любит. А еще пиво.
— А кто же его не любит? — довольно закивали все три головы.
Обведя тушу Змея Горыныча внимательным взглядом, я представил, что может натворить эта огнедышащая машина разрушения, потяни ее на подвиги в подвыпившем состоянии. Она же весь Царьград по камешку разнесет, а с похмелья Почай‑реку осушит.
— Еще необходимо выполнять мои приказы.
— Хм… — Горыныч недовольно скривился. — Еще чего?
— Пока все.
— Тогда ладно.
Мы ударили по рукам, в том смысле, что я пожал ему кончик крыла, просто больше ничего (по крайней мере из того, что я согласился бы взять в руки) мне пожать не удалось бы при всем желании.
— С чего начнем? — поинтересовался Змей Горыныч.
— С маленькой диверсии.
— Какой?
— Хочу засыпать это ущелье.
— Даже мне это не под силу, — с сомнением покачал головой дракон.
— Одному мне тоже. Но вместе…
Обмотав цепь Змею вокруг шеи на манер шарфика, я закрепил ее и отправил его таскать камни.
— Завалим сток ручья, и вода пойдет в пещеру. Наша цель: чтобы она добралась до иглы, дав той достаточно пищи для роста.
Змей Горыныч принялся за работу, нагребая хвостом такие кучи щебня, что мы справились в считанные минуты. И никто даже не поинтересовался причиной возни в драконьем логове, лишь силуэты проходивших по туннелю людей быстрее стали проскакивать мимо входа в пещеру. Ничего не скажешь, плохая репутация — это иногда хорошо.
Ручей начал растекаться по пещере, заполняя низинки и медленно, но верно стремясь в драконью нору, в которой сияла зеленым огнем разросшаяся до размера ствола приличной ели волшебная игла.
— Думаешь, получится? — с сомнением спросил Змей Горыныч.
— Обязательно, — ответил я.
Солнце начало клониться к горизонту, терпение к нулю, а голод как‑то притупился, уже не мучая столь яростно.
Вода наконец добралась до иглы, благо цепь уходила в монолит скалы почти у самого пола, да и в самом низком месте, так что вода сбегала в нужном нам направлении.
Игла вспыхнула, принявшись с удвоенной энергией впитывать живительную влагу. Камень затрещал, брызнули осколки.
— Пора сматываться, — решил я.
— Давно пора, — согласился Змей Горыныч.
Мы выбрались из пещеры, благо дорога опустела в связи с близостью ночи, да и городские ворота уже закрылись.
Змей Горыныч несмело повел головами из стороны в сторону и, жалобно скуля, припал к земле.
— Что с тобой? — встревожился я.
— Мне страшно. Небо такое огромное.
— Все будет хорошо, — успокоил я перепуганного дракона. — Просто ты отвык от вида открытого неба над головой. Это пройдет.
Я не стал говорить, что некоторым людям эту фобию не удается преодолеть в течение всей жизни. У драконов‑то жизнь значительно длиннее.
Между тем Змей Горыныч немного отошел, правда, по‑прежнему избегая смотреть ввысь, и мы направились к лесу, где в непроглядной тьме меня должны были ожидать друзья — волкодлаки.
Едва ступив под кроны деревьев, я почувствовал, что мои ноги отрываются от земли. «Оп!», и я сижу на вершине дерева, поддерживаемый под руки Владигором и Яринтом.
Змей Горыныч недоуменно оглянулся по сторонам, не понимая, куда я мог подеваться.
— Что это вы делаете? — поинтересовался я у волкодлаков.
— Тебя спасаем от чудища.
— Он с нами, — пояснил я. — Кощей его враг.
— А не съест? — Яринт с опаской покосился на огромные клыки.
— Не должен бы… — обнадежил их я и спрыгнул вниз. После того как все стороны представились друг другу, убедились в отсутствии враждебности, наше внимание привлек раскатистый грохот. Это обвалилась часть скалы, отколотая стараниями крохотной сосновой иголки. Глыбы завалили единственный выход (и соответственно вход) из крепости. Послышались встревоженные крики, заплясали огоньки факелов — сегодняшней ночью гарнизону спать не придется.
— Задали мы им работы, — ехидно проговорил дракон.
— Да уж, — согласился я. — Но не время отдыхать. Необходимо отправляться в путь‑дорожку.
— А как же царевна? — спросил Владигор. Пришлось кратко рассказать о своих приключениях в крепости.
— Так что, — закончил я, — необходимо искать смерть Кощееву, иначе с супостатом не справиться.
— А где искать‑то ее? — со вздохом спросил Яринт.
— Мне нужно остаться на несколько минут одному, — попросил я.
Ну не могу же я при них достать компьютерную распечатку, сделанную мною в другом мире. В которой находятся сведения, полученные из интернетовской выборки.
Волкодлаки мигом растворились в лесной чаще.
— Зачем? — поинтересовался Горыныч.
— Гадать буду. А этого посторонним видеть не нужно.
— Тайна?
— Да нет, — небрежно проговорил я. — Ослепнут.
— А‑а, — протянул дракон. — Я тут прогуляюсь. Позовешь, когда закончишь.
— Непременно.
Когда грохот удалился, я снял пояс и принялся выковыривать из потайного кармашка небольшой листок бумаги.
Разгладив его на колене, я в слабом свете ущербного месяца прочел расплывшийся от воды текст.
Перечитал еще раз и спрятал обратно.
— Ребята! Идите сюда.
Волкодлаки вернулись первыми, чуть позже появился что‑то жующий Змей Горыныч.
— Ну и как?
— Мы отправляемся на остров Буян, — обрадовал я их. — А теперь не дурно было бы перекусить.

Глава 21
ОСТРОВ БУЯН, ЗАТЕРЯННЫЙ В ЮЖНЫХ МОРЯХ

Первый блин — комом, а первый летчик — блином.
Воспоминания об Икаре

На остров Буян отправились только я и Змей Горыныч. А все из‑за того, что волкодлаки летать не обучены, а дракон брать на спину кого‑либо, кроме меня, отказался наотрез.
— Мы не тягловая лошадь, — заявил он.
Не помог даже мой рассказ про прекрасные, могучие самолеты «Аэрофлота», бороздящие безбрежный воздушный океан с сотнями пассажиров на борту.
— Нет! — категорически заявил Змей Горыныч.
И вот волкодлаки спешат в обитель Бабы Яги — Костяной Ноги, неся ей послание, а я телепаюсь на крылатой трехглавой рептилии посреди моря‑окияна в поисках чертова острова Буяна.
Дракон крылышками «порх‑порх», я задом по его чешуйчатой спине «шорх‑шорх». Если дело так дальше пойдет, у меня скоро там такая мозоль будет, что впору голым задом ежиков давить. Ну, есть такая молодецкая забава…
Долго ли, коротко ли мы достигли наконец острова Буяна. День так на третий‑четвертый. Точнее не скажу, от беспрерывной болтанки мое самочувствие несколько ухудшилась и значительную часть времени я провел в борьбе с собственным желудком.
Сам остров Буян представляет собой небольшой, по большей части скалистый клочок суши, затерянный в бескрайних морских просторах. По всему острову, словно редкие волоски на плешивой голове, растут чахлые пальмы, непонятно каким чудом укоренившиеся среди каменных глыб. Лишь южная прибрежная полоса покрыта густой тропической растительностью. Какие‑то папоротники, плющи, лианы… А в центре, на единственной возвышенности, растет огромный дуб. С раскидистыми ветвями, неохватным стволом и сундуком, подвешенным на цепях среди кроны. Во! Совсем как в сказке.
— Заходи на посадку! — прокричал я Змею Горынычу, покрепче вцепившись в цепь в ожидании предстоящей тряски.
Дракон заложил вираж, завалившись на правое крыло, и плюхнулся на песок, гася скорость посредством крыльев и хвоста. Все три головы издали радостный рев, оповещая о нашем прибытии.
Скатившись с его спины, я некоторое время наслаждался ощущением устойчивой тверди под собой.
— Что дальше? — спросил Горыныч.
— Я схожу за яйцом, а ты отдохни пока. Путь обратно неблизкий.
— Хорошо, — кивнула левая голова. — Я на рыбалку.
— И я. И я, — разом согласились средняя и правая. Змей Горыныч поправил сползшую цепь и нырнул в воду. Еще некоторое время я наблюдал за его нырянием, затем поднялся на предательски дрожащие ноги и побрел в глубь острова, к горе, на которой растет дуб.
— Помочь? — предложил Пусик.
— Если не трудно.
— Да чего уж там…
Трое‑из‑Тени подхватили меня под руки и принялись переносить с одной каменной плиты на другую.
Сорвав с одной из пальм гроздь бананов, я стал быстренько поедать их, пополняя витаминами ослабленный долгим перелетом организм.
У подножия дуба я осмотрелся по сторонам. Все спокойно. Никто не собирается препятствовать моей попытке добраться до заветного ларца. Главное — не уронить его и не открыть. А то лови потом всяких братцев‑кроликов… а у меня ни одной лисы или там волка знакомого нет. Волкодлак, правда, есть, и не один, но не здесь. Так что вся надежда на себя.
— Подсоби, ребятки!
Трое‑из‑Тени подсобили, подбросив меня метров на десять вверх, так что я оказался на толстой ветке. Дальше ручками и ножками. С веточки на сучочек, с сучочка на веточку. Так и добрался до сундука. Вот он, родимый, висит, покачивается. А внутри смерть Кощеева.
Осмотрел я ларец со всех сторон, присвистнул. Не поскупился Кощей. Сам ларец хрустальный, оковка златая, каменьями драгоценными изукрашенная, а замочек хитрый, цифровой. Эк придумал, вражина.
— Будем опускать, — предупредил я Троих‑из‑Тени. — Но сперва…
Сняв плащ, я укутал в него ларец и завязал на узел.
— Вот так‑то надежнее будет.
Отстегнув цепи, я покрепче перехватил узел и начал спуск. Вернее, я ограничился удерживанием ларца да командами: «Майна! Майна! Помаленьку!», а всю остальную работу выполнили мои теневые попутчики. Хотя мне и пришлось выслушать от Гнусика целую лекцию о том, что герой нынче пошел худосочный, всяк норовит свою работу на ближнего спихнуть, а славу всю себе. И царевну тоже. Она‑то им на что?
Опустив ларец у корней дуба, я сел рядом, чтобы обдумать свою дальнейшую линию поведения. Везти ли ларец в царство Далдона или вскрыть здесь?
А если здесь, то сразу ломать иглу или чуток попозже? Чтобы использовать более плодотворно. Например, обезглавить вражью армию накануне решающего сражения. I
И тут мой взгляд упал на ствол дуба, где шероховатую кору пересекал древний след ножа, заботливо и с любовью вырезавшего следующее: «Кощей + Яга = ЛЮБОВЬ».
— Ага, — только и смог сказать я. Перевел взгляд выше.
А там: «ЗДЕСЯ БЫЛ ИВАН‑ЦАРЕВИЧ». Чуть выше: «Проверено. Мин нет».
Да… чего‑то подобного я и ожидал.
Надеюсь только, что сундучок не окажется подделкой.
Освободив его из плаща, я осторожно осмотрел замок. Код трехзначный. Но это уйма комбинаций. Заморишься подбирать.
Попробуем с классической дьявольской вариации: 666.
Попробовал. Не помогло.
— Попробуй три семерки, — посоветовал Пусик.
— Три пятерки, — выдал версию Гнусик. Попробовал. Результат тот же.
Плюнул и завернул ларец обратно в плащ.
— Давайте переберемся на берег, — предложил я.
— Правильно, — поддержал меня Гнусик. — Этот зубастый его мигом разгрызет. Он ему на один зуб.
На том и порешили. Перебрались на берег, где уже загорал довольный, потому что сытый, Змей Горыныч. Он; лег на спину, подложил крылья под головы и распластал лапы, подставив солнцу заметно округлившееся пузо.
— Как поохотился?
— Вволю.
— Вот и хорошо. Отдыхай. А я с сундучком повожусь, может, открою.
— Повозись, — благосклонно прорычал Змей Горыныч и с чувством исполненного долга захрапел. Да так заливисто, что и Соловей‑разбойник слюной от зависти захлебнулся бы.
— Какие будут идеи? — поинтересовался я.
— Слово волшебное знать надобно, — заметил Пусик.
— Аль молоток потяжелее, — сказал Гнусик.
— Да этот замок цифровым кодом закрывается, а не словесным. Не слово нужно, а… впрочем…
Попробуем перевести инициалы Кощея на цифры. Кощей Бессмертный. Первая «К», вторая «Б». Буква «К» в алфавите двенадцатая, буква «Б» вторая. Выходит 122.
Набираю код. Ни щелчка, ни скрипа. Пробую в обратном порядке — двести двенадцать. Результат тот же. Что за елки‑палки!
Сажусь на песок и принимаюсь напрягать извилины. Мозги натужно скрипят, но постепенно начинают выдавать на‑гора разнообразные версии. А тут еще и Трое‑из‑Тени подключились к мозговому штурму, изрекая прямо‑таки перлы. По большей части не переводимые на литературный, а заодно и математический язык. Ну как, к примеру, перевести в трехзначный код слово, предложенное находчивым Гнусиком, каждая из трех букв которого стоит в алфавите выше десятой позиции? Это же шесть цифр, а не три. Да и с чего бы Кощею использовать именно это слово. Он бы еще слово «мир» предложил…
— Стоп.
Трое‑из‑Тени послушно замолкли. Змей Горыныч приоткрыл один глаз, что в сумме дало целых три, но, удостоверившись, что нам ничто не угрожает, тут же закрыл.
— Я считаю по новому алфавиту, а Кощей использовал старый. А там буквы немного другие.
Попробовали и этот вариант, благо мои теневые спутники грамоте обучены, я‑то в местном алфавите не силен, но… в итоге использовал в качестве ключа меч. Что делать, я не очень терпелив.
Подхватив ларец под мышку, я зашел в море метров на пять, как раз по колено, и поддел крышку кончиком лезвия. Жаль, конечно, столь изящную вещицу, но… как говорят: «Не разбив яйца, иголки не достанешь».
Что‑то хрустнуло, и крышка раскрылась, словно ее кто‑то толкнул изнутри. Оттуда, как чертик из табакерки, выскочил заяц.
— Куда, голуба?
Довольный своей проницательностью и предусмотрительностью, я выловил из воды прыгуна, не дав ему утонуть, и, крепко взяв за уши, вынес на берег.
Внешний осмотр не выявил никаких аномалий. И как в живого зайца можно было засунуть утку?
Главное — птицу не упустить, а иначе лови потом… дракон, даже трехглавый, это вам не сокол ловчий.
Так ничего и не сообразив, я засунул зайца обратно в ларец и немного потряс. Приоткрыл небольшую щелку и заглянул внутрь. Никаких изменений: сидит заяц, глазами лупает да ушами шевелит. Но ведь в сказке ясно написано «ударился о землю и обернулся уткой». Почему же не действует?
— Посильнее, — посоветовал Гнусик. — Кто же так отбивные готовит?
Воспользуюсь для этой цели мешком. Скудные остатки провизии перекочевали в карманы плаща — на обратном пути придется потуже затянуть пояс.
Завязав мешок, я примерился и с молодецким «ух!» что было мочи лупанул мешком оземь.
— Кря, — раздалось из мешка.
Заглянул осторожненько, и правда — утка. Серенькая, небольшая.
— Теперь нужно подождать, пока она яйцо снесет.
— Ага, — согласился более вредный из Троих‑из‑Тени. — Вот только где ты селезня возьмешь?
— Зачем? — удивился я.
— Для яиц, — пояснил Пусик. — Нужен селезень, больше некому.
В сказке, как припомнилось мне, тоже, кажется, яйцо появилось после того, как утку догнали. Вот только не помню, кто, селезень ли, а если да, то что там делал…
Пришлось взять дело в свои руки.
И спустя полчаса передо мной лежало заветное яйцо, а над костром румянилась утиная тушка.
Ножом по яйцу… (Нет, попробую перестроить предложение, а то звучит как‑то…). Подставил под нож яйцо… (Опять не то.)
Короче… достал я иголку.
Лежит на ладони, блестит в солнечных лучах.
— Вот ты какая, погибель Кощеева.
— Ломай, — посоветовал Гнусик.
Но осуществить его пожелание я не успел.
Со всех сторон нас окружили загорелые дочерна люди. Они направили на нас копья и залопотали на непонятном наречии.
Дикие какие‑то — по‑русски не могут. Дикари, одним словом.
— И как раз к обеду, — меланхолично заметил Пусик. Из‑за спин голозадых дикарей вышел мужик в резной Деревянной маске, с пучком павлиньих перьев в руках и с заметным акцентом. — Словно первокурсник университета им. Патриса Лумумбы.
— Я великая шамана большого народа, — начал он, потрясая перьями и отплясывая чечетку. — Ты мой раб.
— Ребята, давайте жить мирно, — предложил я, извлекая из ножен мечи.
— На колени, раб! — взревел шаман. — Сегодня ты станешь моим ужином.
— Ну чего разорались? — возмутился Змей Горыныч, переворачиваясь на живот.
Вследствие чего парочка туземцев приобрела опыт попадания под дорожный каток. Вот только новоприобретенными знаниями поделиться им не судьба.
Дикари взвыли, они‑то считали его выброшенной на берег тушей кита, и побросали копья. Одно из них ударило дракона в нос. Причем правой, наиболее обидчивой — головы. Змей Горыныч осерчал и дыхнул огнем.
Все дикари в ужасе разбежались, кроме шамана, которого я успел сбить с ног и впечатать носом в песок.
— Зачем он тебе? — поинтересовался Горыныч.
— Поговорить хочу.
Шаман не стал упорствовать. Все рассказал добровольно, даже охотно. Особенно после того, как я пообещал не скармливать его «говорящей горе, извергающей пламень огненный».
Выяснилась интересная вещь.
Это племя издавна занимается некромантией и зомбированием. Они‑то и подсуетились с Кощеем, который однажды, отправившись в свадебный круиз, попал на этот остров, но сумел завоевать доверие шамана. Бессмертный уговорил его провести зомбирование не над мертвым, а над живым. Тот не стал спорить и в качестве обмена опытом проделал необходимую процедуру над самим Кощеем. Для большей наглядности. Как ни странно, опыт удался. И просто Кощей стал Кощеем Бессмертным.
— Недолго ему бессмертствовать, — похвалился я. — У меня игла, в которой смерть его. Сломаю ее — и конец.
— Нет, — замахал перьями шаман. — Так ты его не убьешь. Иглу нужно воткнуть в куклу‑двойника. Иначе ничего не получится.
— Но в сказках…
— Сказка ложь, — процитировал великого русского поэта шаман, — да в ней намек.
— И где эта кукла?
— Ну, это просто.
Он отвязал от пояса небольшой мешочек и извлек из него маленькую тряпичную куклу. С глазами бусинками, нарисованным ртом и разрезом на спине.
— Это как‑то связано с культом Вуду? — спросил я.
— Разумеется, — не стал отрицать жрец.
— Значит, если я не ошибаюсь, мне придется искать Кощеевы ногти, кровь, волосы и еще разную гадость.
— Какая у него кровь? — удивился шаман. — Он же зомби.
— Так что делать?
— Вот тебе кукла, игла у тебя уже есть. Приблизишься к зомби, чтобы тот увидел тебя, и начнешь протыкать разные части тела. Говоришь «нога» и загоняешь иголку кукле в ногу. Готово. Она потеряет магическую защиту. Дальше в том же духе.
— Спасибо.
— А сам не хочешь? — спросил шаман, сверкая глазами сквозь прорезь в маске.
— Чего?
— Стать бессмертным.
— Да нет. Это мне не по карману.
— Тогда прощай.
— Прощай.
Шаман подхватил свои перья и бросился прочь, я же занялся уточкой, которая за всей этой суетой изрядно подгорела. Но голод не тетка — только угольки захрустели на зубах.
Насытившись, я спрятал куклу и иглу в потайной кармашек пояса, для надежности воткнув последнюю в магический клубок ниток.
— Пора возвращаться.
Змей Горыныч потянулся, пару раз взмахнул крыльями и сказал:
— Залезай.
Спустя пять минут мы уже были в небе и держали курс на славное царство Далдона. Вернее, это Змей Горыныч взял курс, я же просто покрепче взялся за цепь, страхующую меня от падения.
Вот теперь я готов к встрече с Кощеем. На этот раз ему не уйти.

Глава 22
ЛЮБОВЬ В НЕБЕ

Одна голова хорошо, две лучше, а три с похмелья сущее наказание.
Змей Горыныч

Правы те, кто утверждает, что все неприятности от женщин. Должен оговориться — почти все приятности от них же. Просто на этот раз приятности для одного обернулись неприятностями для другого. И этим другим оказался я. А все она… женщина. Вернее, особь женского пола…
Но лучше все по порядку…
Осуществив перелет через море, миновав дремучие топи, быстрые реки и высокие горы, мы наконец‑то достигли родимого царства. Вот уже под брюхом Горыныча стелются березовые рощи, пшеничные нивы, снова березовые рощи. Вдохнешь полной грудью — хорошо‑то как! «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет». И так тепло станет на душе, так уютно. Жаль кота‑баюна нет, мы бы спели чего‑нибудь на пару, благо голоса, равно как и слуха, у обоих кот наплакал.
Вот показался лес дремучий: дубами, осинами да баобабами (или это не дерево? Уж больно фривольно названьице…) заросший, мхами устланный, существами сказочными заселенный.
Кого здесь только нет! А вот вас бы и не надо… да кто меня спрашивать будет?
Рев дикий прокатился над лесом вековечным. Змей Горыныч замер, словно гончий пес, почуявший добычу. Его головы, будто локаторы, вертятся из стороны в сторону, выискивая источник рева.
И тут…
Задрожали дубы вековые, замолкли птицы и звери, и, бешено работая крыльями, показалась она. Сперва‑то я не понял, что это объект женского пола. Ну дракон. Ну змей крылатый. Так Змей Горыныч в два раза больше будет, да и о трех головах — явное преимущество в огневой мощи.
Но Горыныч, вместо того чтобы взреветь предостерегающе да дать залп по курсу, издал радостный вопль, от которого у меня заложило уши, и ринулся на новоявленного дракона с возгласами:
— Привет, красотка! — Левая голова.
— Потанцуем? — Средняя.
— Bay, детка! — Правая.
Драконочка, а после воплей Горыныча в этом не осталось сомнения, мило покраснела от кончика носа до его основания и потупила глазки.
Змей Горыныч подлетел к ней, описал круг и, зависнув в непосредственной близости, начал сыпать комплиментами.
Драконочка довольно заурчала и лизнула Горыныча по очереди в каждый из носов.
— Догони, — игриво предложила она, уходя свечкой вверх.
Змей Горыныч бросился следом. От резко возросшей нагрузки у меня еще сильнее заложило уши и потемнело в глазах.
— Прекрати!!!
Может статься, летающий ящер не услышал моего отчаянного крика, но мне показалось, что он просто проигнорировал его.
В тот момент, когда Горыныч догнал незнакомку, та сделала крутой разворот и, сложив крылья, камнем рухнула вниз. Он за ней следом. И я тоже, правда, моего мнения и не спрашивали.
Земли драконы достигли одновременно, так же слаженно они расправили крылья и замерли в полуметре от верхушек деревьев, затрещавших от бешеных порывов ветра.
Я даже пикнуть не успел, лишь судорожно сглотнул, чувствуя, как сердце ледяным осколком уходит в пятки.
Драконочка рванула прочь, держась в непосредственной близости к верхушкам могучих дубов. Змей Горыныч поначалу тоже, но спустя несколько минут, то ли вспомнив обо мне, то ли сообразив, что лишний балласт только мешает, а может, и решив, что третий лишний, резко приземлился, попутно обеспечив щепками для растопки небольшой городок годка на три‑четыре.
Я поспешил спрыгнуть на землю, скользнув по тяжело вздымающемуся драконьему боку и покатившись по поломанной зелени.
— До встречи! — крикнул Змей Горыныч, резко взлетая и устремляясь вслед уступчивой красотке.
— А как же дело? — крикнул я в пустоту.
Ответом послужил далекий драконий вой. Возможно, Змей Горыныч все же настиг девушку своей мечты.
Взвесив все «за» и «против», я решил двигаться дальше. Кто знает, вернется ли за мной Горыныч и как скоро это случится, а мне нужно спешить. Царство в опасности, Аленушка в плену, а проклятый Кощей по‑прежнему строит свои коварные милитаристские планы.
Поправив мечи и отряхнув плащ, я тронулся в путь, стараясь придерживаться выбранного направления. Вот только звери протоптали свои тропы, не принимая во внимание мои интересы.
Я прошагал с час, после чего присел на пенек и достал из кармана последний кусок солонины. Сдобрив трапезу собранной на поляне черникой, я напился из ручья и направился дальше: топтать нехоженые тропы, оставлять след белого человека в девственных лесах, где лишь звери дикие шастают, птицы порхают… да мужики на деревьях сидят.
Человек?!
— Куда путь‑дорогу держишь, человече? — поинтересовался щуплый мужичок в расхристанной рубахе на голое тело и с дауновским выражением на заросшем лице.
На всякий случай я решил быть вежливым, мало ли кто там еще по кустам прячется.
— Я волхв Аркаша. Избушку Бабы Яги ищу. А вы кто будете?
— Я‑то? Соловей‑разбойник.
— Врешь?! — усомнился я.
— Не вру я, — обиделся мужик, изловив в бороде вошь и по‑собачьи расправившись с ней. То есть попросту сжевав.
— А чего ж не свистишь?
— А не убоишься? — вопросом на вопрос ответил Соловей‑разбойник. — Сила в свисте моем агромадная, дубы с корнем выворачивает, богатыря на сто верст отбрасывает. Во!
— Не верю, — в лучших традициях Станиславского ответил я.
— Ну держись, — предупредил Соловей и свистнул. Ураганный ветер ударил меня в грудь, отбросив на пару метров назад, затрещали ветви, палую листву унесло прочь. Аж в глазах потемнело. Наконец все затихло, резко, словно по мановению волшебной палочки.
— Это все? — недоверчиво спросил я. — Да у нас любой гаишник тебя пересвистит, у них же конкуренция, а уж на концертах металлических групп тебя даже в массовку не взяли бы.
— А… — только и молвил самородок.
— Да не расстраивайся ты так, — стал я утешать расстроенного мужика. — Ты главное тренируйся больше, умение, оно, брат, само по себе не придет, развивать нужно.
Соловей‑разбойник совсем головой поник.
— Папаня, обедать, — донеслось из леса, да так, что уши заложило. Вот это голосище. Не то что свечи задует — подсвечники сдует.
— Дочка зовет. — Соловей‑разбойник развел руками и соскочил с ветки. — Бывай, критик.
Пообщались, а куда идти, не спросил. Голова моя, два уха.
Тяжело вздохнув, я продолжил свой путь.
Идти по дремучему лесу совсем не то, что прогуливаться по натоптанным тропинкам во время туристической вылазки на природу. Никакого сравнения. Там не приходится ежесекундно перелезать через повалившиеся деревья, продираться сквозь густые заросли папоротника… иди себе, посвистывай.
А тут еще и темнеть начало. Лес наполнился непонятными шорохами, таинственными тенями, воем вышедших на охоту хищников. Деревья словно ожили: они хватают за полы плаща, за ножны, тычут ветками в лицо, подставляют корнями подножки. Не иначе лешие шалят…
Сейчас опробуем народный рецепт.
Резко наклонившись, я просунул голову между ног и обозрел лес. В перевернутом виде он выглядит чудно, но не менее величественно. Однако лешего рассмотреть не удалось…
Срочно нужно искать убежище.
Говорят, что везет дуракам и пьяницам. Мне бы хотелось верить, что и волхвам. Потому что мне повезло, хотя я был ни в одном глазу. Спиртного уже больше недели во рту не держал.
Мое везение ознаменовал свет костра, мерцающий среди деревьев.
Я начал пробиваться к нему. Через дебри, пару раз налетев на ствол, непонятно как оказавшийся у меня на пути, но в итоге выбрался‑таки на поляну, на которой горел костер, разложенный между корней разлапистого вяза.
— Эй, есть кто‑нибудь? — ради приличия поинтересовался я, хотя само наличие костра подразумевает, что его кто‑то развел.
Осмотрелся по сторонам. Никого. У огня лежит ворох сухих веток, рядом заплечный мешок и выпотрошенный заяц. А может быть, кролик, или суслик, или…
— Заходят сзади, — предупредил Пусик.
Я, если честно, не слышал ни малейшего шороха, но тем не менее проворно обернулся.
Находящийся в метре от меня человек замер.
— Мир, — сказал я, не делая попытки выхватить меч. Это его убедило, поскольку он ловко вбросил клинок в ножны и приблизился.
— Кто ты? — хрипло поинтересовался он.
— Волхв Аркадий.
— Тогда понятно.
— Что?
— То, как ты учуял меня.
— А как вас зовут?
— Зови… — На миг незнакомец призадумался, затем сбросил капюшон, явив взору длинные, совершенно седые волосы, и это при его относительно молодом возрасте. — Зови Седым.
— Как скажешь.
— Довольно слов. Ты, как я вижу, вышел на свет костра. Так негоже ищущего убежища томить голодом. Пошли. Я здесь зайца изловил. Отведаешь?
— Сочту за честь.
Дальше, во время приготовления дичи и во время самой трапезы, мы не сказали ни слова. Уже позже, осоловев от сытной пищи и жара огня, мы расположились на ночлег, соорудив лежаки из сухой листвы, и разговорились.
Я поведал о своих бедах, он внимательно выслушал:
— Что в мире творится? Зло повсеместно голову поднимает. И все более нечисть потусторонняя.
— Кощей даже упырей в армию свою набирает.
— Против этих осиновый кол помогает, — со знанием дела сообщил он.
— В сердце вогнать?
— Да нет. Посадить ожившего мертвеца на кол осиновый, он слезть не может, так и будет дергаться, пока сам не сгниет.
— А иначе никак нельзя?
— Да можно. Голову отрубил — и готово.
— По мне, этот способ лучше.
— Кому как…
Подбросив в костер очередную порцию веток, седовласый вернулся на свое место.
— И часто тебе приходится с нечистью сталкиваться?
— Часто, — признался Седой. — Работа у меня такая.
— И чем же ты занимаешься?
— Ведьмак я.
— Ого, — присвистнул я. — Не хочешь со мной пойти?
— Нет.
— Я знаю, услуги ваши дорого стоят…
— Не все за деньги продается, — отрезал ведьмак.
— Извини.
— Не извиняйся. За свою работу мы действительно деньги берем. Жить‑то надо. Но каждую монетку мы кровью и потом отрабатываем.
— Так пошли со мной. Твоя помощь ох как пригодится.
— Пошел бы, веришь… не могу.
— Но почему?
— Предназначение, — признался он, сверкая в темноте глазами, как кошка.
На этом разговор прервался, каждый задумался о своем.
Я смотрел на веселый танец саламандр, похотливо извивающихся среди горящих ветвей, и вспоминал Аленушку, ее веселую улыбку, добрые глаза, ласковые губы…
Проснулся я с первыми лучами солнца от холода. Ведьмак уже не спал, делал утреннюю зарядку, правда не имевшую ничего общего с привычным: «сели, встали…» Он прыгал через воткнутый в землю меч, одновременно выполняя замысловатые пассы руками.
— Доброе утро, — сказал я.
Проделав еще пару сотен прыжков, он крутанул сальто, во время полета выхватив меч и вложив его в ножны.
— Утро доброе для того, кому есть чего ждать от вечера.
— Знать бы еще, чего ждать… сплошная неопределенность.
— Я ухожу, — предупредил ведьмак. — Это тебе. — Он протянул небольшой пузырек. — Это на крайний случай. Если другого выхода не будет.
— Это поможет? — недоверчиво спросил я, принимая дар.
— Непременно.
— А что здесь? Как оно действует?
— Действует наверняка. Это яд. Смертельный.
Я едва не поперхнулся, но все же поблагодарил:
— Спасибо.
— Прощай. — Седовласый ведьмак забросил котомку за плечо, поправил меч. — Твой завтрак у костра. — И направился прочь.
— Постой! — окликнул я его, чувствуя необходимость сказать что‑то хорошее на прощание.
Он оглянулся.
— Ты обязательно найдешь свое Предназначение. И передавай ей привет.
— Кому?
— Цири.
— Откуда ты… — начал он.
— Я волхв, — улыбнулся я. — Ты забыл?
— Удачи тебе, волхв.
— Тебе тоже, ведьмак. Тебе тоже…
Еще какое‑то время его седая грива мелькала среди зелени леса, но вот и она слилась с общим фоном. Интересно, что он делает в наших краях?
Позавтракать я решил в пути. Но не получилось.
Сперва на моем пути, катясь посредине тропинки, возникло нечто напоминавшее волейбольный мяч с содранным покрытием, вследствие чего обнажился слой грязно‑коричневой пакли, ко всему прочему еще и изрядно вымазанной в грязи.
— Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… — сообщил он мне.
— И что?
— И от тебя уйду! — нагло заявил Колобок.
— Иди, — разрешил я, поддав ему для скорости ногой. О чем тотчас пожалел — по твердости колобок за время своего турне успел сравняться с хорошо обожженным глиняным ядром.
— Подвезти? — раздался голос с небес.
Я от неожиданности чуть не выронил надкусанный кусок сыра. Надо мной парила, бесстыдно болтая точеными ножками, знакомая ведьмочка.
— Привет, Кэт.
При всей моей нелюбви к помелу как средству передвижения это все же лучше, чем ломиться сквозь бурелом. Да и быстрее.

Глава 23
ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БОЕМ

Лишь Змей Горыныч может назвать тещу вслух так, как мысленно величают ее миллионы зятьев во всем мире.
Женоненавистник

— Волхв вернулся!
Радостные приветствия не успели смолкнуть, как я оказался в окружении друзей. И что с того, что с некоторыми из присутствующих я даже не был знаком.
Мне жали руку, хлопали по плечу, некоторые наиболее резвые ведьмочки даже целовали.
Двери избушки распахнулись, и показалась сама хозяйка.
— Жив, соколик?
— Жив, — честно признался я.
— Отощал‑то как! — Сердобольная ведьма всплеснула руками. — Так я сейчас соображу на стол. Где там у меня скатерть‑самобранка затерялась? А уж блинчиков сама спеку. Со сметанкой…
— А где кот? Где домовой?
— Все с ними в порядке, — успокоила меня Яга. — Заходи в светлицу, сейчас скатерть постелю.
Проследовав за ведьмой в избушку, я с удовольствием опустился на скамью.
— Сию минуту, милок. — Заботливая ведьма достала из сундука волшебную скатерку, отряхнула пыль и разостлала на столе. — Ну‑ка, скатерть‑самобранка, яви нам яства вкусные, напитки медовые.
Хлоп! На столе стало тесно от обилия разной снеди. В центре поросенок печеный, утка с яблоками, осетр в соусе, грибочки разные, соления всякие. По краям хлеба белые, душистые, словно только что из печи. Кувшины с напитками пряными.
— Полезная вещица, — заметил я. — Только вот…
— Что‑то тревожит тебя, соколик мой ясный?
— Ложки здесь не предусмотрено?
— Ах ты! — снова всплеснула руками Яга.
— Да ничего страшного, — принялся я успокаивать старушку. — Эка невидаль. Мясо и рыбу вообще руками брать нужно.
— Да что же, у меня ложки для тебя не найдется? Вон, поди, в сундуке, утварь серебряная лежит. Возьми, какая на тебя смотрит.
Я послушно полез в сундук. Чего тут только нет! Ложки тоже не видно. А это что? Из‑под грязных сапог, стоптанных, со сбитыми носками, выглядывает уголок журнала. Осторожно достаю его.
Это надо же!
«Penthouse»!!!
На обложке длинноногая красотка, разметавшаяся среди цветущих ромашек. Что‑то знакомое в ее чертах. Словно… Читаю подпись под фотографией и едва не сажусь на пол.
«Ягнешка Костеногова. Девушка года. Дитя природы покоряет сердца миллионов мужчин всего мира».
— Чавой это ты там делаешь? — Яга отложила бадью с тестом и заглянула через мое плечо. — Ой!
— Бабушка… вы такая!
— Хочешь сказать срамница?
— У‑у… красивая.
— Правда? — залилась краской Яга.
— Истинная.
— Давно это было. Ныне от былой красы и следа не осталось.
— Да бросьте вы, скажете тоже… мы вам еще такого жениха найдем. Кстати, на шабаше один леший вам все глазки строил, заигрывал…
— Ну будя… иди лучше за стол. А журнал на место полож. Молод еще.
Вооружившись обыкновенной деревянной ложкой, я вернулся за стол, где предался насыщению организма посредством поглощения различной вкуснятины. Не забывая сдабривать ее обильным количеством слабого, кисловатого вина.
— Йо‑хо! — донесся со двора веселый крик. Заржала лошадь, и тут же в сенях возник взъерошенный кот‑баюн. Он прыгнул мне на колени и что было мочи заорал:
— Аркаша!!!
Я почесал его за ухом. Ему это понравилось, хотя вида он не подал. Куда ж там — ПОЭТ!
Тут как раз и блинчики поспели. С пылу с жару. Вкуснотища! Да со сметанкой.
Кот Василий мигом сориентировался в ситуации и присоединился к трапезе, из‑за врожденной рассеянности выбрав самую большую плошку, которую и наполнил сметаной по самые края. Куда только в него столько влезает? Впрочем, пускай кушает — не жалко. Лишь бы на пользу.
Да я и сам, признаться… Хвать дымящийся блинчик, сверну его в трубочку, макну в сметану — и в рот. Чав‑чав! И где только культуре учили? Хотя вообще‑то я ужас какой воспитанный. Даже руки перед едой не забываю мыть. В большинстве случаев.
— А где Прокоп?
— На разведке, — пояснила Яга, добродушно наблюдая за тем, как мы поедаем ее кулинарные шедевры. — Побродит по Царьграду, узнает, что слышно, чаво видно.
— Давно ушел?
— Аиньки?
— Спрашиваю: давно ушел?
— Да почитай уж третий день как нетути. К завтряму обещал оборотиться.
— Подождем, — решил я. — А что о войске Кощеевом слышно?
— Стоят как будто у границы царства, ультиматории присылают. Требуют царевну — ироды! — да тебя. Ее под венец, тебя — на кол.
— Да как он мог узнать, что я выжил?
— Того не ведаю. Да и не Кощей над войском стоит, а помощник евонный Чудо‑Юдо.
— Это хуже.
— Отчего же, соколик? — удивилась Яга.
— Яринт с Владигором ведь рассказали, куда я летал?
— Вестимо. И, знамо дело, безуспешно. Иначе смерть настигла бы супостата.
— Успешно, Яга. Успешно…
— Как? Неужто одолел злодея?
— Пока нет. Но смерть его со мной.
— Чего ж ты ждешь? — вспылил кот‑баюн. — Круши бессмертного!
— Не время. Сгинь Кощей, и кто знает, что с царевной случится. А ну как прихвостни решат спрятать концы в воду? — О том, что иголка действует только в зоне прямой видимости, я решил пока не говорить.
— Да пускай прячут, — махнула рукой бабка, — токмо бы Аленушку не забижали.
— О том и толкую.
— Что же делать собираешься? — поинтересовалась бабка. — Как Аленушку из полона выручать?
— Нужно сперва ее спасти, а уж опосля думать.
— Чего тут думать? — удивился кот.
— Бабушка, скажи: есть способ отвадить Кощея, не убивая?
— Догадался? — печально усмехнулась старая карга, отчего ее некрасивое лицо с уродливой бородавкой на носу стало не таким отталкивающим. Даже добродушным. — По надписи?
— Трудно было не догадаться.
— Это дело прошлое.
— Но так ли уж забытое?
— Даже быльем поросло. Не тревожься. А остановит его только смерть. В полоне его долго не удержишь. А вырвется, еще злее и коварнее станет.
— Значит, мне нужно попасть в Кощеев замок и освободить Аленушку. Только это осуществить в одиночку не удастся. Наверняка после моей попытки они охрану усилили. Хотя… Меня‑то они уже не ждут. Поскольку я вроде бы погиб от рук Кощея. Эх… Вот бы где Змей Горыныч пригодился!
— А где он?
— Драконочку встретил.
— Как же, сыщешь ты его нонче.
— Придется своими силами управляться.
— Правильно, — поддержал меня Василий. — Нечего с разными там славой делиться. Сами спасем. А я такую балладу накропаю, — в веках прославимся. Гимном пионеров станет. У костра на шабашах петь будут, в местах людных, на парадах.
— Спасибо за трапезу. — Я чмокнул старушку в щеку, отчего она просто‑таки расцвела как маков цвет. — Пойду со своими ребятами пообщаюсь. Узнаю, как дела, настроение…
— Иди, соколик. А я тем временем баньку истоплю, веничек дубовый приготовлю.
— Я посижу, — решил кот‑баюн. — Блинчики еще остались.
— Не лопни, обжора, — сказал я и поднялся, прихватив со стола кусочек сахара.
Выйдя на крыльцо, я потянулся, подмигнул рогатому черепу, украшавшему козырек избы, и направился к костру, вокруг которого расположился временный лагерь. Многие лица мне были знакомы по совместному походу в Кощеево царство. Некоторые до сих пор носили следы тех битв.
Радостно заржал Ураган. Я его похлопал по холке и угостил сахаром, который он осторожно снял с ладони своими мягкими губами.
— Скучал без меня?
Конь ткнулся мокрым носом в щеку и фыркнул.
— Молодец.
— Присаживайтесь, волхв, — окликнули меня от костра.
Я опустился на деревянную чушку между юной ведьмой, играющей с прутиком, и молоденьким чародеем, не сводящим с нее восторженного взгляда. С этим чародеем, чье лицо пересекает шрам, я знаком по походу: в царство Кощеево, а вот девушку раньше не встречал.
Ведьмочка изобразила прутиком, оставлявшим сияющий след, замысловатую восьмерку, затем ткнула поочередно в верхнее и нижнее кольца. Хлоп! Верхнее кольцо стало зеленым. Хлоп! Нижнее — красным.
Эх, девочка, тебе бы не в войнах участвовать, а летать на шабаши, изобретать светофоры да флиртовать с такими вот безусыми юнцами.
Мое появление у костра вызвало заметное оживление. Тотчас посыпались вопросы. Всех интересовало, чем кончился мой поход за смертью Кощеевой.
Я рассказал им о своих приключениях, кое‑что приукрасив в целях повышения литературной привлекательности повествования и исключив некоторые сугубо личные переживания, как то ощущение чешуйчатой драконьей шеи под собой спустя несколько часов после полета.
— Идем в поход? — загорелся чародей.
— Обязательно.
— Я доброволец, — вызвался он.
Ведьмочка тряхнула непокорной каштановой гривой:
— И я.
— Подождите. — Я протестующе поднял руки. — Нужно сперва разработать план, а уж потом…
— Надеюсь, настоящему чародею место в этом плане отыщется? — уперся на своем паренек.
— Отыщется, — пообещал я, глядя в его горящие глаза. Я сам еще довольно молод, так что вполне в состоянии его понять.
— А для старого ленивого перевертыша?
— А для меня?
— Про нас не забудьте, — приподнялся на локте волкодлак с перебинтованной грудью. — Владигор будет очень скоро. Он приведет целый отряд наших.
Я со слезами на глазах поблагодарил всех.

Глава 24
ПОХИЩЕНИЕ НЕВЕСТЫ

Я не ворую, я беру то, что плохо положено, — а это разные вещи.
Багдадский вор

— Вся операция должна быть проведена тихо, быстро и без ошибок, — в который раз сказал я, похлопывая по рукояти меча‑кладенца, сияющей свежевставленным рубином.
Раз, наверное, в сотый. Но больше на предупреждение времени не будет. До начала операции по освобождению царевны остались считанные минуты. Как только летучая мышь — порождение магии, чьими глазами сейчас взирает на мир Софон, тот молоденький маг, которого я первым согласился взять с собой в поход за освобождение царевны, — определит местонахождение Аленки, я дам отмашку. И дальше все будут решать умение и везение.
— Коридор, — передает увиденное Софон. — Два… нет, три охранника. Решетка. Сейчас протиснусь. Опять стражники. Раз, два, три, четыре… все. Лестница. Никого. Ой! Кошка. Мамочки! Решетка. Отстала, зубастая. Дверь в покои, стражников нет, одни скелеты… Что это? Они движутся! Как такое возможно? Двери закрыты, и к ним не подлетишь, увидят. Попробую через окно.
Софон сделал несколько взмахов руками, устремив невидящий взгляд вперед.
— Брр… Холодно. И ветер сносит. Вот и окно. Решетка в два ряда, еще и острые зубья наружу торчат. Вот я и внутри. Покои царевны. На кровати никого. Вокруг — тоже. Где же она? Здесь тоже нет. Под кроватью — одна пыль и моль. Хрум! Вкуснятина! Царевны Алены в покоях нет. Посмотрю в соседней комнате. Ого!
— Что там такое? — Я обеспокоенно замер. — Что ты видишь?
— Много, очень много скелетов. Все с мечами. Но царевны здесь нет.
— Ищи дальше. Если надо, осмотри все помещения. Одно за другим.
От напряженного ожидания затекла спина, но я боюсь пошевелиться, чтобы не пропустить ни слова из монолога Софона.
Он обследовал все наземные постройки Кощеева замка. Осталось только подземелье. Если и там ее нет…
— Вижу! Вот она. Прикована к стене. Стражники только у входа в подземелье. Внутри никого. Если не считать таких вкусненьких мушек. Хрум, хрум…
— Молодец, — похвалил я чародея. — Выводи мышь из замка, пусть указывает нам путь. И не отвлекайся на всяких мошек.
— Извините, — покраснел Софон. — Она на входе.
— Жди нас там.
— Хорошо. Там восемь стражников. Обыкновенных, в доспехах. Фу! Ну и воняет от них. Заходите с севера. Там горы и выступ башни прикроют ваше появление.
— Начали, — скомандовал я, запрыгивая на помело позади Кэт.
Остальные ведьмы приняли на борт еще два десятка бойцов, и мы, призракам подобно, устремились к замку, окутанные магической завесой, делающей нас почти невидимыми. По крайней мере, лунный свет от нас не отражается.
И хотя я предупреждал ведьм, чтобы они не закладывали крутых виражей — все же у них за спинами не асы, а волкодлаки, — но разве они меня послушали?! Облетев крепость, они резко взяли вверх. Не знаю, кто как, но я вцепился в Кэт сильнее, чем бомж в брошенную в шапку для подаяний сотенную купюру.
Резкий ветер ударил в лицо, мимо промелькнули бледная физиономия перевертыша и возбужденная — ведьмочки, объекта неровного дыхания чародея Софона.
При подобной скорости в полете на метле одно хорошо — он быстро заканчивается.
Перелетев через крепостную стену на высоте, достаточной для того, чтобы нас не приняли за стаю приспешников графа Дракулы, мы стремительно пронеслись над мирно дремлющим поселением, перелетели через ров, укрепления замка, и все это в сотне метров над землей.
Мне стало душно. Возможно, от разреженного воздуха, возможно, от страха.
— Держись крепче, — прокричала Кэт, — идем на снижение!
Оп! И земля начала стремительно приближаться. Крик застрял в горле, перекрытом подскочившим вверх желудком. Какая она твердая. Земля в смысле.
Выровняв полет, Кэт остановила метлу. Я сполз на землю, ноги дрожали и подгибались. Рядом спешили ощутить под ногами твердь земную остальные диверсанты из моего отряда. Числом ровно двадцать. Вместе со мной — «очко».
Подняв руку, я дал знак всем воинам приблизиться ко мне, а ведьмам взлетать повыше и ждать нашего возвращения.
Шелестя крыльями, подлетела летучая мышь. Мы последовали за ней.
Восемь стражей. Необходимо как‑то обезвредить их. Вот только очень точно ножи я метать не умею, да и ниндзя из меня, честно говоря, как из валенок балетные тапочки.
Да что это за вонь? Они что, на кладбище ночуют? Или… Ох я и балбес! Это же упыри — зомби. Чертовы живые мертвецы. И что теперь делать? Обычным методом их не убьешь. Думай, голова, шапку куплю…
Подозвав своих ребят, я на ушко объяснил им свой план. И пресек споры строгим взглядом.
Начали.
Ложусь на живот и ползу к стражникам. Высунувшись из‑за угла по пояс, я начинаю демонстрировать свой талант серьезного драматического актера. Хриплю, хватаюсь за горло, перекатываюсь на спину и, пару раз изобразив конвульсии, затихаю, высунув язык.
Зомби смотрят на меня. Я лежу и не дышу.
Тогда двое из них подходят и склоняются надо мной.
Я оживаю. Хватаю их за грудки и брыкаю ногами, давая ребятам знак, что рыбка клюнула и время подсекать.
Меня дергают за ноги, втягивая за угол. Зомби следуют за мной. Да и кто же их отпустит. А силенки у меня все же поболе будет.
Тут же их валят на землю и производят восстановление попранных законов природы посредством отсечения их голов.
Для остальных стражников все должно выглядеть так, словно эти двое затолкали меня за угол и теперь лакомятся мясом, забыв о товарищах.
Но тем тоже хочется. Наконец половина из оставшихся шести не выдерживает и спешит разделить поздний халявный ужин. Раз, два, три. И они теряют головы.
Оставшиеся, самые сознательные либо самые сытые, начинают проявлять нетерпение, но не спешат проверить, что же происходит, а мычат.
Схватив отсеченную голову, я отобрал четверых помощников и направился к оставшимся стражникам. Наш козырь — неожиданность.
— Поделиться прокисшими мозгами? — предлагаю я, бросая упырькам голову их товарища, все еще в шлеме.
Они не успевают принять столь лестное предложение. Я отсекаю голову ближайшему, остальных разделывают под орех помощники.
Летучая мышь машет крыльями и зовет за собой.
Решетка на замке. А когда нам было легко?
У меня случайно не завалялось какой‑нибудь примитивной отмычки? Пробую использовать в качестве ее альтернативы кончик меча, но…
Перевертыш осторожно отодвигает меня в сторону, снимает жупан, рубаху и штаны. Расправив плечи, он делает кувырок через голову… и встает уже в образе огромного медведя. Приглушенно рыкнув, он сжимает лапами замок. Клыки обнажаются в хищном оскале, бугры мышц вспухают под густой шерстью, металл натужно стонет и уступает нечеловеческой силе оборотня.
Расчистив проход, перевертыш вновь принимает облик человека и облачается, пояснив:
— Не могу же я пред очи прекрасной царевны явиться в облике зверя дикого.
— За мной, — командую я, первым ступив в подземелье. Вот где не помешало бы иметь очки ночного видения, хотя бы армейскую «Сову», впрочем, по бедности сошел бы и обыкновенный фонарь.
Словно прочитав мои мысли, вперед выступил чародей, единственный необоротень в моей двадцатке диверсантов. Он щелкнул пальцами, и передо мной возник огненный шар, залив низкие своды коридора багровым светом.
Осторожно продвигаясь вслед за летучей мышью, управляемой Софоном, мы спустились в подземелье по стертым ступеням, помнящим шарканье ног не одного поколения палачей и их жертв. Многие из последних проделали путь лишь в одном направлении, на что намекают прикованные к стенам полуразложившиеся трупы и обглоданные крысами кости среди куч полуистлевшей ветоши, некогда являвшейся одеждой. Задеваю ногой чей‑то череп. Он весело скачет вперед, теряя оставшиеся зубы.
— Бедный Йорик, — шепчу ему вслед. Нужно раздобыть себе такой же, только из пластика и с нижней челюстью. Можно будет советоваться по поводу: быть или не быть? Заодно и имидж свой укреплю. Надоело — то с ведьмаком путают, то с воспитателем особо трудных уникальных животных… Минуем камеру пыток, обилию приспособлений в которой позавидовал бы и Торквемада, не говоря уж о всяких мелких садистах‑самоучках. Впрочем, с моей точки зрения это все безнадежно устарело. Ведь придумано столько психотропных средств, что время игры в молчанку кануло в Лету. Но каково разнообразие! От громоздких дыб и железных дев разной конфигурации и степени размещения в них человека до небольших буравчиков и иголок, которые загоняют в кости и плоть, от пил и кусачек до бичей и розог. Все буйство человеческой фантазии в области причинения боли себе подобным. Ты смотри, Кощей не поленился даже термитник притащить!.. А здесь у нас что? Без гида не разобраться. Какие‑то дрова, тряпье… фу! Рассадник плесени и гнили. Следующее помещение больше всех предыдущих. Огненный шар влетает вслед за летучей мышью, и что тут начинается! Сотни крылатых кровопийц, разбуженные то ли близящейся полуночью, то ли нашим неожиданным вторжением, срываются со своих насиженных (или правильнее сказать — навешанных?) мест и принимаются изображать наглядное пособие по изучению броуновского движения. В первые же секунды я теряю из виду нашу мышь. Оттого, что она порождена магией, а не путем естественного воспроизведения, разницы между крылатыми тварями, на мой взгляд, ни малейшей. Не по выражению же морд их различать? Софон и здесь прекрасно проявил себя.
Он вывел нашу летучую мышь из общей кутерьмы и усадил на мое плечо. Должен признаться, это было рискованно, поскольку в первый момент я едва не рубанул ее мечом. Но она спешно приняла всем нам хорошо знакомую по памятникам позу: одна нога немного вперед, левая рука прижата к груди, а правая указывает направление. Видимо, традиция придавать правителям именно эту позу, ну, плюс‑минус конь, кепка, треуголка и тому подобное, возникла еще на заре человеческого общества.
— Спокойно, — сказал я. Наверное, самому себе… Никто и не волновался, просто пригнулись пониже, чтобы не задевать суетящихся мышей, и проследовали за мной в следующее помещение.
Наш проводник слетел с плеча и нырнул в первую из целого ряда камер.
Я за ним.
— Аленушка! — Взревев похлестче иного берсеркера, я бросился к своей любимой и обнял ее, целуя наполненные слезами глаза.
— Ты живой… живой!
— Потерпи, милая. Сейчас мы тебя освободим.
Сорвав плащ, я закутал в него мою озябшую царевну. Выворотив из стены крепления, мы осторожно сбили цепи и разжали оковы.
Алена обессиленно повисла у меня на шее, дрожа, словно выброшенный на мороз котенок.
Я взял ее на руки и обнял, поцелуями снимая слезинки с ее лица.
За каждую эту соленую капельку, Кощей, ты лично ответишь мне. Будь у тебя сотня жизней, их всех не хватит, чтобы утолить мою жажду мести.
— А теперь домой.
Алена улыбнулась мне и сказала:
— Для меня дом там, где ты.
Слезы навернулись на мои глаза.
— Любимая…
До выхода мы добрались без приключений. Потревоженные нами мыши разлетелись по своим ночным делам, а больше в подземелье мы никого не встретили.
При нашем появлении ведьмы спикировали вниз, и тут я понял, что стратег из меня никакой. Совершенно. Отправляясь за Аленушкой, я не подумал о такой элементарной вещи, как запасное помело с водителем. Свободных мест ровно двадцать одно, а нас теперь двадцать два.
Подозвав Кэт, я помог ей усадить царевну и прошептал на ухо:
— Доставь ее в столицу… любой ценой.
— Обещаю.
Я подал знак всем занимать свои места.
Мои ребята расселись за ведьмами. На земле остались только я да перевертыш.
В это время в дальнем конце двора раздался чей‑то крик и замелькали факелы. Наше присутствие раскрыли.
— Скорее садись.
— Я с тобой, — сказал перевертыш. — Лучше будет, если царевну придержит еще одна ведьма. Сама она еще слишком слаба.
— Я тоже остаюсь. Я больше не хочу тебя терять, — сказала Алена.
— Жди меня во дворце. А я еще не все свои дела завершил. — Пресекая возражения, я махнул рукой, и ведьмы устремились прочь из замка. — Держитесь повыше.
Огни факелов начали несмело приближаться, послышались угрозы и проклятия, зазвенела сталь, повеяло трупным смрадом.
— Как звать‑то тебя? — спросил я перевертыша.
— Потапычем кличут.
— Аркаша. — Я протянул ему руку.
— Да кто ж сего не знает? — произнес он удивленно, ответил осторожным рукопожатием и принялся раздеваться.
Спустя мгновение рядом со мной стоял лев. Не просто лев, а далекий предок нынешних царей зверей, большой пещерный лев. Красавец. Такие охотились на бизонов и туров, сокрушая их хребты мощными клыками и могучими лапами. От них старались держаться подальше непобедимые мамонты.
Потапыч тряхнул головой и рыкнул во всю мощь своих легких. Рев прокатился по рядам нападавших, заставив сбиться с ноги, дрогнуть. Даже скелеты и упыри почувствовали страх.
Я взял меч на изготовку и присоединил к его реву свой вопль, который должен был звучать вызовом. Вот только без необходимой аппаратуры он больше напоминал визг голозадой макаки, нежели рык могучего Конана‑разрушителя.
Однако, судя по всему, противник понял нас правильно, поскольку ответил разноголосыми воплями.
Рядом со мной забилась в судорогах летучая мышь, прекрасно послужившая проводником по подземелью. Она рухнула на землю и исчезла в вспышке яркого света. Из пламени заструился дым, формируясь в призрачную фигуру, очертаниями напоминавшую человека. Неожиданный помощник хлопнул в ладоши, и огонь прорвал дымную оболочку, застыв полутораметровым столбом пламени.
Вот теперь мы готовы к бою. На каждого по десятку противников — это угнетает, но открытый вход в подземелье за спиной обнадеживает. Забаррикадируемся, попробуй достань — это вам не лису из норы выкуривать.
Упыри ринулись в бой первыми, размахивая мечами и злобно похрюкивая. На правом фланге сгруппировались скелеты, вооруженные одними длинными ножами, а на левом — люди. Последние не спешили начинать активные боевые действия, они потрясали оружием и крыли нас на чем свет стоит, при этом держась в стороне и не спеша присоединяться к своим союзникам.
— Давай в очередь становись! — крикнул я, ткнув мечом‑кладенцом в ближайшую оскаленную морду и нажимая на курок.
Грохот выстрела, звон пробитого шлема и летящие во все стороны ошметки прокисшей плоти. Обезглавленный живой мертвец завалился на спину, выронив меч и открыв счет погибшим в сражении.
Магический воин оглушительно взвыл и ринулся в самую гущу врагов, круша направо и налево. Его огненный клинок рассекал кости, мертвую и еще живую плоть с одинаковой легкостью, оставляя за собой тлеющие останки.
Пещерный лев взревел и налетел на сбившиеся в кучу скелеты. Захрустели кости, крушимые могучими лапами; замелькали ножи, и черная шкура зверя украсилась кровавыми росчерками.
Застрелив еще одного упырька, я скрестил клинки сразу с двумя бойцами из гвардии Кощея. Перевес поначалу был на их стороне. Они уверенно теснили меня, не давая вырваться из клещей. Их мечи опасно близки, а я едва успевал ставить блоки, даже не помышляя о контратаке. Но если чему‑то меня и научили кинематограф и компьютерные игры, так это тому, что нужно пользоваться малейшей возможностью выбить противника из привычной колеи, удивить его, заставить на миг сбиться с отлаженного ритма.
Впрочем, вряд ли все это успело оформиться в моем мозгу в некую четкую мысль, скорее всего лишь промелькнуло в глубине подсознания, но натолкнуло на идею, а уж реализовал я ее, не задумываясь.
— Перенесите через них, — скомандовал я Троим‑из‑Тени.
На этот раз, для разнообразия, Пусик с Гнусиком сработали слаженно. Мои ноги мелькнули перед глазами противников, и вот уже острая сталь пронзила спину одного из них, на миг показавшись из груди. Затем стремительно исчезла, с тем чтобы рубящим ударом развалить шлем второму. Вместе с головой. Может, этот поступок и недостоин рыцаря, но в таких делах я полагаюсь на свою совесть. Она сможет перенести это.
Рядом мелькнуло тело льва, смявшее бросившихся на меня бойцов. Как ни странно, но удача как будто стала улыбаться нам. Поредевшие ряды противника дрогнули и попятились. На этом везение закончилось.
Засвистели стрелы.
Потапыч взревел, пытаясь зубами дотянуться до стрелы, вонзившейся в плечо.
— Отступаем в подвал! — заорал я, пытаясь загородиться от града стрел поднятым с земли щитом.
Что‑то чиркнуло меня по ноге, и щиколотка окрасилась кровью.
В стремительном прыжке лев забросил меня себе на спину и ринулся в спасительную темноту подземелья.
Огненный воин остался прикрывать наш отход от подоспевшего подкрепления.
Вот теперь за нас принялись всерьез. Несколько сот противников — да они же сомнут нас, просто завалив телами и задавив численностью.
Спрыгнув со спины льва, я бросился вниз по лестнице, надеясь, что Трое‑из‑Тени не дадут мне упасть, даже если я споткнусь. Это в их же интересах.
— Помоги мне!
Вдвоем мы сумели вытащить наверх «железную деву», при помощи которой заклинили решетку и загородились от стрел.
Наш магический помощник все еще сражался, сея смерть. Его не так‑то просто одолеть. Он неуязвим для стрел и мечей. Но его возможности тоже не беспредельны. И силы тают, как снег на плацу под сапогами новобранцев.
— Потапыч, только не укуси.
Гигантский лев удивленно глянул на меня. Не тронулся ли я, случайно, от чрезмерной нагрузки.
Решив, что не укусит, я ухватился за древко стрелы и вырвал ее из кровоточащей раны. Хорошо что наконечник был укреплен надежно и имел форму простого ромба, без всяких насечек и заусениц.
Лев рыкнул, но демонстрировать клыки не стал, все‑таки и в зверином обличье перевертыш остается человеком больше, нежели некоторые мои сограждане в человеческом.
Осторожно выглянув в зазор между стеной и пыточным приспособлением, я смог рассмотреть происходящее во дворе, где наш призрачный воин продолжал собирать кровавую жатву. Трупы вокруг него громоздились уже в половину человеческого роста. Огненный клинок потускнел, его движения утратили стремительность. Сам призрак не устает, а вот силы поддерживающего его Софона на исходе. Взмах. Рассеченный щит падает вместе с удерживавшей его рукой. Оборот на сто восемьдесят градусов и…
С неба падает молния. И это при полном отсутствии самого скромного облачка. Без магии здесь не обошлось. Оружие Зевса, кустарно изготовленное в стенах Кощеева замка, обрушивается на призрачного воина. Яркая вспышка, рокот грома, слившийся с грохотом взрыва.
Тела трупов и еще живых и вроде как живых людей вперемешку отлетают к стенам.
Небольшую передышку мы получили, но затем за нас примутся так, что в аду станет тесно.

Глава 25
ВСЕ ДАЛЬШЕ И ГЛУБЖЕ

Кто людям помогает — тот тратит время зря.
Старуха Шапокляк

Первые же обрушившиеся на решетку удары показали, что она долго не выдержит. Как только притащат что‑нибудь, что можно использовать как таран, «железная дева» вылетит как пробка из бутылки. И лучше, чтобы в это время нас на лестнице не было.
— Нужно уходить вглубь, — сказал я.
Потапыч неопределенно хмыкнул. Он не видел разницы, где дать «наш последний и решительный». Главное — захватить с собой побольше врагов.
А вот мне умирать совсем не хочется. Просто до ужаса. Не хочется, и все тут.
— Потапыч, как ты думаешь, есть здесь хотя бы один потайной ход?
Лев рыкнул, что можно принять как за согласие, так и совсем наоборот.
— А ведь должен быть… — задумчиво пробормотал я. И вся мощь интеллекта человека начала двадцать первого века ринулась на проработку этой вероятности. — За мной!
Охваченный лихорадочным возбуждением и подхлестываемый страхом, я устремился в глубь подземелья. Благо созданный боевым магом светлячок исправно выполнял свою роль. Как только я отступил, должен признаться, весьма стремительно, он устремился за мной, паря в полуметре и рассеивая мрак темницы. Не будь его, я свернул бы себе шею на этих проклятых ступеньках.
Миновав камеру, в которой содержали царевну Алену, мы направились дальше.
Я уже пробежал мимо, когда лев зарычал, подзывая меня. Я вернулся. Он шумно принюхался и указал лапой на одну из дверей. Меч‑кладенец мягко выскользнул из ножен, своей тяжестью придавая мне уверенности. Ногой толкаю решетку… закрыто. Странно. Подходит лев, прихрамывая на окровавленную лапу и оставляя за собой цепочку темных следов. Он упирается в решетку плечом и давит всей своей массой. Железо жалобно стонет, и скобы выползают из камня. Решетка падает внутрь.
Пропустив вперед светлячка, я заглядываю в камеру. Каменный мешок шесть на двенадцать, груды тряпья на полу у дальней стенки. И что здесь привлекло внимание Потапыча? Что такое? Присмотревшись внимательнее, замечаю, что тряпье шевелится.
— Кто здесь?
Шевеление усиливается, среди рваных тряпок мелькают руки, лица. Сплошь маленькие. Неужели дети? Скорее карлики. Поскольку мало найдется детей с бородой по пояс.
— Кто вы?
Несмело перебирая короткими ножками и закрываясь от света магического светлячка, ко мне приближается один из них. Седая борода, изрядная лысина, щуплое тельце, покрытое износившимися до дыр рубахой и штанами.
— Доброе утро, — поклонившись, говорит он. — Мы гномы.
— Кощеевы пленники? — спрашиваю я о том, что очевидно. — И, к сведению, сейчас еще ночь.
— Да, пленники.
— И собираетесь сгнить в этих казематах заживо?
— У нас нет выбора.
— А я дам вам выбор. Слышите… это ломятся в подземелье озверевшие Кощеевы вояки. Здесь они будут с минуты на минуту. Так вот: вы можете остаться здесь, дождаться их и потерять единственный шанс освободиться. Или вы можете пойти с нами. Мы собираемся найти потайной ход, ведущий из подземелья.
— А вы знаете, где он? — с просыпающейся надеждой поинтересовался гном.
Груда тряпья за его спиной зашевелилась, и из нее выбралось несколько гномов помоложе, но такие же худые и обтрепанные. Они с мольбой в глазах смотрели на меня, ожидая ответа.
Обманывать их я не стал.
— Я не знаю, есть ли он вообще. Но даже если его нет, я собираюсь встретить свой последний миг с мечом в руках и без оков. Или вас ждет что‑то лучшее?
— Нас ждет лишь одно — попасть на праздничный стол упырей в качестве основного блюда.
— Я иду с тобой, — вклинился в разговор один из молодых. — Лучше пусть меня зарубят в бою, чем съедят заживо.
— И я пойду, — сказал, поднимаясь на ноги, гном, с глазами, завязанными грязной тряпкой. — Только скажите мне, где эти твари, и я буду рвать их ногтями и зубами.
— Я тоже.
— И я…
— Кто решил идти, — сказал старый гном, — пусть выйдет к свету.
Один за другим гномы выползают из тряпья и, щурясь, выходят в круг света.
— Прекрасно, — говорю я. — А в других камерах кто‑нибудь есть?
— То нам неведомо, — покачал головой старший гном. — Иногда до нас доносятся крики, иногда проходят стражники. Нам приносят объедки раз в два‑три дня, сваливают у решетки и уходят дальше, может, кормить других пленников…
— Ладно, не будем терять времени, пошли. Попадется по пути что‑нибудь пригодное как оружие, подбирайте.
Подземелье оказалось ужас каким длинным.
Ведомые чутьем льва, мы обнаружили еще несколько заселенных камер. И к нам присоединились несколько человек, один волкодлак и какой‑то сумасшедший старик, утверждавший, что он Конан из клана МакЛауд, и требовавший вернуть ему его клеймору.
Прислушавшись к его бормотанию, я понял, что он рассказывает историю своего пленения:
— «Остаться должен один», — говорю я ему… а он в ответ: — «Дурак, я бессмертный». Можно подумать, я не знаю. Сам такой. Поднял меч, бросился на него. Взмах, скользящий блок и удар. Он поднял голову, приставил ее на место, вздохнул тяжело и говорит: «Ну бессмертный я, бессмертный». Я ее срубил, а он приставил. А как же гром, молнии, все взрывается, сила вливается в тело?
— Под Квинов? — со знанием дела спросил я.
Но он только глаза вытаращил и снова принялся канючить про свой меч. Дикий какой‑то, «Горца» ни разу не видел, а туда же…
Страшный грохот прокатился по подземелью, а следом радостный рев преследователей. Значит, «железную деву» они выбили. Что же, у нас есть от силы пара минут, прежде чем они догонят нас.
Много крови прольется. Большей частью, конечно, с нашей стороны. Упыри не кровоточат, а скелетам и нечем, при всем желании.
Ускорив шаг, мы добрались до конца темницы и замерли в удивлении.
Я не говорил, что я ужасть какой умный, догадливый и проницательный? Нет? Ничего, еще скажу. Пока будем пробираться потайным ходом, ведущим из замка. А куда он может вести? Он же потайной.
Правда, замаскировать его и не пытались. Там, где заканчиваются ряды камер, коридор сужается до небольшого лаза, очень даже может статься, естественного происхождения.
— Первыми идут гномы, — распорядился я. — Потом остальные. Мы с Потапычем пойдем последними. Если что, прикроем отход. Все. Пошли!
Гномы не стали спорить, играя в героев, а просто построились в колонну и один за другим скрылись в дыре.
Старейшина гномом остановился у входа, провел рукой по стене и воскликнул:
— Не может быть!
Но тут настала его очередь лезть, и он не стал задерживаться, чтобы объяснить мне, что его так удивило. По мне, так обыкновенный лаз. Таким и должен быть потайной ход (не кафелем же его выкладывать), с бра на стенах и зеркалами на потолке.
Лев рыкнул и обернулся человеком.
— Иначе не пролезу. Уж очень узко.
Оторвав полосу от рубахи, я перетянул его руку, стараясь остановить кровотечение. Он и так уже заметно ослабел от потери крови.
В дальнем конце коридора возникли преследователи. Взвыли упыри, громыхая доспехами и размахивая мечами. Они увидели нас, и их вой зазвучал торжествующе. Рано радуетесь, порождения черной магии!
— Уходи, волхв. Я их задержу, — сказал перевертыш.
— Ты ранен.
— Но…
— Не спорь, — перебил я его. — Я иду последним.
Выхватив меч‑кладенец, я вставил новый рубин в рукоять, заменив обойму, которая закончилась так быстро потому, что, когда я ее вставлял, она уже была без трех патронов. Последняя. На этом все волшебные свойства меча исчезнут, останется обычная железяка, которой можно только рубить и колоть.
Грохот выстрела чувствительно ударил по барабанным перепонкам, заметавшись между стенами коридора. Один из преследователей, получив удар в лицо, полетел вверх тормашками, упал на спину и продолжил движение, скользя латами по каменному полу. Жаль, скорость маловата, а то бы искры летели.
Второй и третий выстрел прозвучали один за другим. Пара преследователей полетела под ноги своих товарищей. Образовалась небольшая куча мала. Кого‑то задавили свои же.
— Уходим, — окликнул меня Потапыч, ныряя в лаз, для чего ему пришлось сложиться почти пополам — уж очень низок ход.
Потратив еще один патрон на проворного упыря, успевшего перелезть через агонизирующих собратьев, я последовал за оборотнем, пригибая голову и двигаясь задом наперед.
Ворвавшегося следом мертвеца я проткнул мечом. Ему показалось мало. Схватившись за лезвие меча в попытке обезоружить меня, он потерял несколько пальцев, а вслед за этим и голову. Интересно, как они думают, ведь мозги наверняка прокисли и зацвели.
Второго я просто пристрелил, подождав, пока он начнет перебираться через тело погибшего товарища. Следующий упырь, попытавшийся перелезть через трупы предшественников, застрял. Забившись, словно попавшая в силок куропатка, он уронил меч и шлем. Чем значительно облегчил мою задачу. Я просто развалил одним косым ударом его череп и поспешил прочь, оставив преследователей самостоятельно разбираться с возникшей преградой.
Преодолев расстояние в два десятка шагов и заработав при этом шишку на затылке и ссадину на правом локте, я догнал своих. Лаз очень узкий, поэтому быстро развернуться мне не удастся, а полчаса корячиться, только чтобы оказаться спиной к опасности, — это не мой метод.
Лаз вывел в небольшую пещеру, в которой меня поджидали остальные.
— Нужно завалить проход, иначе упыри нагонят нас, — сказал старейшина гномов, вертя в руках небольшую кирку.
— А если выхода отсюда нет? — спросил я. — Мы сами себя погребем заживо.
— Здесь есть выходы. Много. Это древние шахты моего народа.
— Ты знал про них?
— Нет. Они заброшены так давно, что и памяти о них не осталось. Да и кто помнит о шахтах, которые истощились? Те, кто работал, ну следующее поколение, еще одно. И все.
— А почему же ты уверен, что отсюда есть выходы? Даже если они были, то могли обвалиться от времени.
— Они есть, — уверенно ответил гном. — Вот здесь написано.
Он несколько раз провел рукой по шероховатой поверхности стены, сметая пыль. Я присмотрелся. Действительно, какие‑то знаки, может быть, даже письмена.
— Что здесь написано?
— Склад‑привал номер двадцать пять дробь восемь, — прочитал гном, водя пальцем по едва различимым символам. — И разметка ответвлений. Вон там центральный ход, там, откуда мы пришли, — проход восемь один, тот — восемь два, и, соответственно, — восемь три, четыре, пять. Восемь два пересекается с семь три, восемь пять с тринадцать два.
— И какие из них ведут наружу?
— Центральный.
— Только один?
— Можно пройти по второму проходу до пересечения с третьим седьмого участка и добраться до центрального хода того участка. Либо по пятому.
— Рискнем, — решил я. — Давайте обвалим этот проход.
Общими усилиями мы выковыряли из потолка лаза несколько камней, и они рухнули вниз, увлекая за собой целый град камешков поменьше.
В носу защекотало от поднявшейся на воздух пыли, я чихнул. Бум! Моя голова крепко приложилась о стену. Искры посыпались из глаз, а магических светлячков‑огоньков стало как минимум штук восемь.
— Ладно, Сусанин, — сдерживая слезы, сказал я старейшине гномов. — Веди нас, бородатый герой.
— Как ты узнал, как зовут меня? — удивленно спросил гном.
Мне же разом поплохело, сердце заныло от дурных предчувствий.
— Я — волхв, — выдавил я.
— Так куда нам идти? — спросил гном, видимо решив воспользоваться моим даром предвидения.
— Это ваши шахты. Вам и решать.
— Попробуем через центральный ход, он самый надежный.
— Веди.
Сусанин почесал бороду, сплюнул под ноги и повел нас вперед, к свободе. Дай бог, чтоб так оно и было.
Спустя часа полтора, перемазавшиеся как черти, уставшие, изнывающие от жажды, казавшейся еще мучительнее из‑за скрипевшего на зубах песка, мы все так же двигались за нашим проводником. «Это не лес, а мы не французы», — уговариваю себя. Да и как тут можно заблудиться, если ни одной развилки?
Перебравшись через нагромождение камней, мы наконец‑то увидели перед собой перспективу.
— Свет! — радостно воскликнул Сусанин. Добравшись до источника света, мы замерли, пораженные.
Проход вывел нас в просторную пещеру, в центре которой, раскачиваясь на золоченых цепях, висит хрустальный фоб. В нем лежит изрядно присыпанная пылью девушка.
— Ты прекрасна, спору нет, — пародируя склочное зеркальце, говорю я. — Но уж краше найти можно.
Моя Аленушка значительно красивее. И ножки стройнее и длиннее, и грудь выше, и лицо обаятельнее… и… А этой побриться не мешало бы. Это я к тому, что спящая красавица лежит совершенно без ничего, еще и руки за голову заложила. А под мышками — кусты… Нет, брехало волшебное зеркальце, как шавка подзаборная.
Созерцая красавицу, я обратил внимание на берестяной свиток, лежавший рядом с ней в гробу.
Достал его, развернул и прочитал, благо написано было по‑русски, а не на гномьей тарабарщине.
«Здесь был Елисей. Семь раз. Не проснулась».
И подпись.
Интересно, он поцеловать ее не пробовал? Уж если на жаб действует…
— Несчастная, — вздохнули гномы.
— Бессмертная, — встрял Конан, хлопая себя по бедрам в поисках меча.
— Волхв, спаси ее.
Вот еще, целовать кого ни попадя. Да и зубы она не чистила лет, наверное, триста. А проснется, чего с ней делать?
Наклонился, сдул с лица пыль, поцеловал.
Спящая красавица, не открывая глаз, забросила руки мне на плечи, задрала ноги и попыталась просунуть свой язык мне в рот.
Я постарался отстраниться, разжать ее руки, но она вцепилась как клещ.
— Да помогите же! — взмолился я. Мне помогли.
Я обернулся и не поверил своим глазам.
— Аленушка?!
Спящая красавица томно прошептала:
— Иди же ко мне.
— Не ждал? — поинтересовалась царевна Алена.
— Нет, — честно ответил я.
— Обманщик! — Она отвесила мне полновесную пощечину и разрыдалась. — Кобель!
— Я вся горю желанием, — сообщила экс‑спящая красавица, елозя голым задом по гладкому хрусталю.
Вот и делай после этого благие дела… Оно мне нужно было?

Глава 26
КТО КУДА, А МЫ В БОЙ

И вечный бой!
Покой нам только снится.
А. Блок (наверное, о монстрах из «Quake»)

Лазурное небо над головой. Едва различимые облака, словно позабытый пеньюар небесной жительницы, увлеченный ветром с пика гор и теперь лениво перекатываемый по небесной тверди. Клин журавлей, размеренно движущийся в теплые края; то один, то другой птах нет‑нет, да и бросит взгляд назад. Птицы, а поди ж ты, тоже понимают, где край родной. Сердечко‑то побаливает…
Но не только у них тяжело на душе…
…Она даже не выслушала мои оправдания. Я всегда считал, что словами можно решить любое недоразумение, развеять возникшее тем или иным образом недопонимание, однако оказалось, что трудно объясниться с тем, кто тебя просто не слушает. И надо же было мне поцеловать эту принцессу!.. И, как назло, именно в этой пещере устроили привал Алена с сопровождающим ее отрядом. А ведьмы… тоже хороши, зыркают из‑под насупленных бровей, разве что молнии не мечут. Им‑то чем я не угодил?
Поскольку первоочередной задачей было доставить царевну (вернее, уже двоих) в безопасное место, то решили двигаться напрямик, чтобы как можно быстрее достичь безопасных мест.
Для общего спокойствия наш отряд разделился на три группы.
Первая — разведчики. Три волкодлака движутся по тропе и вдоль нее, проверяя дорогу на наличие засад и просто отрядов противника.
Вторая — обоз. В центре скособоченная телега, запряженная парой винторогих волов с впалыми боками, выступающими ребрами и крестцом. Несмотря на их внешний вид, нам они в придачу с телегой достались по такой цене, что, как заметил Потапыч, мы могли бы купить целый чумацкий караван, а не одну эту развалюху, которой и до Крыма‑то доехать не удалось бы. Но если бы да кабы… Повезло жадному целовальнику, кто другой и самого бы порешил, и кабачок спалил.
На телеге, подложив под раненое плечо пук сена, набирается сил раненый перевертыш. Не то чтобы он так уж беспомощен, да и изображать из себя раненого наотрез отказывался, но мне удалось убедить его, сославшись на то, что мне будет спокойнее, если рядом с царевной постоянно будет находиться столь преданный боец.
Справа от телеги на белом в яблоках жеребце, которого уступил — и думаю, не без удовольствия — Cафон (за отсутствием свободных транспортных средств его на борт взяла одна небезразличная ему ведьмочка), восседает, гордо вздернув подбородок, Аленка. С противоположной стороны — проснувшаяся красавица. Лучше бы ей, сексуально озабоченной, и не просыпаться. Везет же мне на таких: то русалка сувенир оторвать норовит, то коматозница — отдаться при всех. Что за времена, что за нравы?!
Впереди и сзади легкой рысью стелются оборотни в волчьем обличье.
Третья, замыкающая нашу колонну, — группа прикрытия, обеспечивающая безопасность тыла. В нашем случае самого опасного направления. Уж если Кощей бросится в погоню на своем знаменитом скакуне… тут берегись. Ведь у меня с собой ни полотенца, ни зеркальца, гребешок, правда, наличествует, да только магии в нем ни на грамм: сколько хочешь бросай — лес до небес не вырастет.
На первом отрезке пути моя группа была в несколько раз больше, но потом то один, то другой спутник, спасенный нами из подземелья, откланивался и спешил удалиться по своим делам. Со мной остались только Конан, беспрестанно ноющий про свою клеймору; два брата‑акробата Круть и Верть из бродячего балагана, которые попали в подземелье за то, что перед дворцом Кощея, давая представление, показали номер жонглирования яйцами — обычными, куриными, — и как только Бессмертный о том проведал… (может, донес кто?); и три гнома, которые решили последовать за мной, а не за своими собратьями, ушедшими старыми шахтами в родное подземелье. Они и назвались как‑то, вот только я не запомнил, а переспросить стыдно. Да ничего, там разберемся…
Вездесущие ведьмы, закладывая крутые виражи, кружатся над нашими головами, обеспечивая более широкий обзор местности и заодно согласовывая движение всей колонны.
Покинув зловещий лес, который за четыре дня пути успел всем надоесть до предела, мы вздохнули свободнее.
Исчезли стервятники, пирующие на трупах, окрепший ветер повеял прохладой и свежестью. Даже еле плетущиеся волы воспрянули духом, почуяв воду, и ускорили свой шаг.
Солнце коснулось горизонта и начало медленно опускаться, пылая багровым диском в ярко‑желтом ореоле. Пройдя сквозь густые заросли сухого камыша, мы вышли к берегу Почай‑реки, воды которой в опускающихся сумерках кажутся черными. Между крутыми берегами перекинут хлипкий на вид мост. По его состоянию можно вполне точно судить об уровне торговли между двумя царствами, если таковая вообще существует.
Пока кони и волы жадно утоляли жажду, я на пару с Софоном обследовал мост, проверяя его надежность. Старый настил хотя и трещал местами, но развалиться под ногами как будто не должен был.
— Выдержит?
— Должен, — неуверенно ответил я. — Вот только переправляться лучше по одному… так оно безопаснее будет.
— Может, воспользоваться помощью девочек?
— Каких?
— Как каких? — Молодой чародей кивнул на прохаживающихся для разминки отсиженных мест ведьм. — Они в три ходки всех перевезут.
— Это неплохо… но мне кажется, наши волкодлаки скорее согласятся искупаться, чем еще раз довериться летуньям. Да я и сам, признаться, не того…
— Если хочешь, — прошептал мне на ухо один из живущих в моей тени братцев, — можешь перейти реку аки посуху.
— Гарантируем, — поддержал его второй.
— Угу… — многозначительно заявил я, что могло послужить одновременно отражением моих мыслей и ответом Троим‑из‑Тени. — Ладно, пошли организовывать переправу.
Первым делом переправились волкодлаки, только когти простучали по дереву. За них мы и не боялись, а вот как переправить телегу с волами и лошадей? Конечно, одного из волов можно выпрячь, сотню метров пустую телегу протащит и один… Так мы и сделали.
Пока мы суетились, солнце успело спрятаться. Землю окутал полумрак. Время спать… а мы не ели. Наскоро перекусив холодным мясом с ржаными сухарями, все расположились на ночлег.
«Теперь уже будет намного легче, — решил я, засыпая, — опасность осталась позади».
В этой наивной уверенности я и пребывал до самого утра, пока меня не растолкал один из волкодлаков, бросив коротко:
— Беда, волхв!
Мгновенно вскочив на ноги, я обнаружил, что лагерь поспешно просыпается и укладывается.
— Что случилось?
— Армия.
— Чья?
— Вражья.
— Где?
Волкодлак посмотрел на Почай‑реку.
— Они знают, где мы?
— Пока нет, но…
— Все лишнее бросайте, постараемся уйти.
Выбравшись из оврага, я притаился за стволом почти засохшей ивы и посмотрел на Кощеево войско.
Сердце нехорошо похолодело. Откуда их здесь столько? На погоню не похоже. Скорее всего, это та армия, которая под предводительством Чуда‑Юда стояла у границ Руси, грозя войной и предъявляя царю Далдону ультиматумы.
Как все неудачно вышло…
А тем временем войско перестало разворачиваться и замерло в боевой готовности. В центре огромная масса легковооруженной пехоты, за спинами которой, отгородившись сталью копий отборных воинов, расположилась ставка предводителя воинства. Если мои рассуждения верны, то там находится Чудо‑Юдо.
По флангам расположились смешанные группы всадников, под прикрытием которых вытянулись цепочкой лучники.
Я спустился на дно оврага, стараясь найти выход из сложившейся ситуации.
— Значит, так… а как ни крути, только так и получается. Ведьмы берут на борт, в смысле помело, женщин, раненых и тех, кто не может двигаться быстро. И, пожалуйста, без возражений! Волкодлаки принимают образ волков, так и скорость выше, и лошадей запахом в смятение введем… И теперь главное. В первую очередь это касается вас, ведьмы, царевну нужно обязательно доставить в стольный град. Понятно? Повторяю по буквам: о‑б‑я‑з‑а‑т‑е‑л‑ь‑н‑о. Даже если нам придется сражаться, никакой самодеятельности: летите дальше. Мы сами как‑нибудь выкрутимся.
Пока все рассаживались по метлам, я отвязал коней и, ласково потрепав Урагана по холке, вскочил в седло.
— Все готовы?
Получив утвердительный ответ, я махнул рукой:
— Удачи!
Ведьмы, со свистом рассекая воздух подобно истребителям, устремились вверх, длинные волосы развеваются на ветру. Прекрасное в своей мистической одухотворенности зрелище. Словно ожившие предания о воинственных девах — валькириях, которые несут храбрых воинов в чертоги мудрого Одина. Вот только вместо крылатых коней — метлы, и конечная остановка, надеюсь на это всеми фибрами своей души, не потусторонние праздничные, полные яств и напитков столы, где пируют герои, равные богам, а обыкновенный дворец, где всех с распростертыми объятиями встретит царь Далдон.
За ними устремились волки, вкладывая в рывок свою нечеловеческую силу. Главное — оторваться от противника, а там можно свернуть в сторону ближайшего леса… и если у преследователей хватит ума продолжить погоню… это уже их проблема. Может, в топи забредут — богата земля русская Сусаниными (хвала и честь им!), может, по одному сгинут — кто в волчью яму провалится, на колья острые, кого леший ветвями дубовыми обнимет, только косточки треснут, а кто и выберется из лесу — мужикам на вилы. Кто ж захватчиков любит?
Со мной остались два чародея и Конан, который, получив меч, на глазах преобразился, взгляд стал осмысленным, несвязное бормотание сменилось вполне разумными словами.
Бросив взгляд на брошенный лагерь, я парой точных ударов перерубил веревки, которыми были привязаны волы. Если им повезет и не съедят их вечно голодные вояки Кощеевы, может, достанутся какому селянину — рачительный попадется, откормит и будет имущество свое преумножать, а нет — такова, знать, судьба.
Все это происходило под крики вражеского войска, которое почему‑то как стояло, так и осталось стоять, выражая свое отношение к нам лишь в словесной, по большей части нелитературной форме.
Взлетев на холм, мы едва не налетели на остановившихся волкодлаков, над головами которых неподвижно зависли ведьмы.
— Почему остановились?!
— Армия.
Это я уже и сам увидел.
Нам наперерез из расположенной по левой стороне низины поднимался плотный строй воинов. Мой взгляд метнулся по сторонам. Промедление смерти подобно. Единственный пока еще свободный путь — через вершину соседнего холма и дальше направо. Если успеем проскочить…
— Откуда взялась еще одна армия?
— Это батюшкина армия, — сообщила принцесса Алена.
— Ты уверена?
— Конечно. Вот там виднеется стяг дружины думного боярина Игната Растрыгина. А вон и державный стяг.
— Ура!
Через полтора часа мы с великим трудом добились встречи с воеводой Кондратием, поскольку хорошо знакомого царевне боярина Растрыгина с войском не оказалось, он решил остаться в Царьграде, дабы пребывать подле царя в сию тяжкую годину.
Узнав царевну, воевода прослезился, припал к ее ногам и облобызал их.
— Какое счастье, какое счастье!
Отобрав полсотни лучших солдат из своей личной гвардии, воевода назначил их в эскорт царевне, которую было решено отправить в столицу незамедлительно. Для этих целей Кондратий не пожалел собственную походную карету, в которой можно было перемещаться с относительным комфортом.
С таким эскортом Аленка могла не бояться ни банд лихих людей, ни зверей диких, но для собственного спокойствия я попросил волкодлаков и ведьм проводить ее до стольного Царьграда. За всей этой суетой мне не удалось и на минутку остаться с Аленушкой наедине, чтобы объясниться, развеять возникшее недоразумение.
Воевода посоветовал отправиться с царевной, дабы от радости великой царь‑батюшка простил мне все мои прежние прегрешения и обласкал превелико, по‑царски. Ибо Далдон во гневе строг, но справедлив, в радости — щедр душой и великодушен. Вот о том годе пожаловал послу какому‑то заморскому корону с чела царского. Во каков государь! Правда, корону ту на границе конфисковали, поскольку достояние царское, и назад воротили. Но это уж, как говорится, к делу не относится.
Тем временем воинство заняло свою позицию. Из‑за неровности рельефа две армии замерли не лицом к лицу, а градусов под сто двадцать.
Ударяя мечами о бляхи на щитах, армии принялись кричать кто во что горазд, разогревая себя перед битвой, в непрерывной какофонии черпая чувство своей общности с этой огромной силой, что ратью зовется.
К воеводе подскочил его оруженосец и скороговоркой выпалил:
— Нашего бойца на битву вызывают. На поединок выходит их лучший боец — сам Чудо‑Юдо.
У воеводы вытянулось лица.
— Кто же сможет совладать с ним?
— Есть добровольцы, — сообщил адъютант. — Велите позвать?
— Зови.
Пред наши очи предстали два десятка богатырей. Все как на подбор: косая сажень в плечах, руки, способные камень в песок раскрошить, ноги как колонны — такого и конем с места не стронешь. Булавы и мечи на поясе богатырские — простому человеку такой от земли не поднять, копья из цельного дерева, металлом обитые.
— Добровольцы? — улыбаясь по‑отцовски, спросил воевода Кондратий.
— Добровольцы.
— Постоите за честь царя и державы?
— Готовы во славу государеву головы сложить.
И без подсказок стало понятно, что на победу они не рассчитывают, считая противника непобедимым.
И тут меня такая обида и злость взяли, что просто мочи нет.
— Это мой бой, — сказал я, запрыгивая в седло и обнажая меч‑кладенец.
— Удачи! — только и молвил воевода. Оглянувшись на карету, я увидел, как мелькнуло в окне милое личико, затем она тронулась и понеслась прочь в сопровождении всадников, волков и ведьм.
Пришпорив Урагана, я протиснулся через ряды почтительно расступившегося ополчения, отказался от предложенного копья — все равно пользоваться им не умею — и под ободряющие крики воинства предстал пред Чудом‑Юдом, восседающим на черном коне.
Узнав меня, он на миг смешался, затем произнес:
— Сегодня ты умрешь первым, а потом они.
— Ты решил меня до смерти своими тупыми репликами довести?
Взревев, Чудо‑Юдо послал своего коня вперед, выставив копье.
— Смерть угнетателям! — заорал я и направил коня в сторону Чуда‑Юда.
Комья земли брызнули из‑под копыт наших коней, подбадривающие крики обеих армий отдалились, заглушенные свистом ветра в ушах и гулким стуком неистово бьющегося сердца.
Уклонившись от копья, я попытался достать противника мечом, но он уже проскочил довольно далеко и теперь поспешно разворачивал коня.
Смерив друг друга взглядами, мы приготовились к второму раунду.
На этот раз то ли противник был точнее, то ли я менее проворен, но копье зацепило плечо, скользнув по кольчуге и едва не выбив меня из седла.
Однако Чудо‑Юдо тоже сплоховал, наконечник его копья качнулся вниз и воткнулся в землю. С треском копье преломилось.
— Есть, — отметили невидимые жильцы моей тени.
Отбросив обломок копья, шестиглавый монстр яростно взревел, разворачивая коня, выхватил меч и разинул все свои пасти.
Наши кони столкнулись грудью, копыта взбороздили землю, разбрасывая во все стороны комья земли. Ураган попытался укусить черного противника, тот ответил тем же.
Чудо‑Юдо с легкостью отбил мой удар и схватил когтистой лапой за плечо. Кольчугу он мне не прорвал, но больно было ужасно.
Кони, гарцуя, стали боком друг к другу. Мой противник оказался в непосредственной близости. Он выдернул меня из седла и прижал к груди, намереваясь загрызть. Боднув лбом, я свернул челюсть одной из его голов. Его клыки рассекли кожу на моем лбу, и все подернулось кровавой пеленой. Одна из его пастей железным капканом сомкнулась на моих ребрах, вторая клацнула у самого уха, третья сомкнулась на шее, лишь чудом не зацепив артерии. Чувствуя, что сейчас меня просто сжуют заживо, я попытался освободиться. От моего рывка черный конь не удержался на ногах. Он опрокинулся набок. Чудо‑Юдо оказался сверху, придавив меня своим весом. Ребра захрустели, пальцы рефлекторно сжали рукоять меча. Сквозь ватную пелену до меня донесся хлопок выстрела. Что‑то ударило в живот. В глазах потемнело.
Внезапно вся вражеская армия ринулась вперед.
Мамочки! Да они пройдутся по мне, как бетоноукладочный каток по зазевавшемуся воробью. Только мокрое место останется.
Но тут сознание окончательно померкло, оставив многострадальное тело на растерзание сему миру.

Часть V
ВОЛХВАМИ НЕ РОЖДАЮТСЯ…

Глава 27
ЦАРСКАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ

Как мне быть? До казни палача благодарить рано, а после…
Вежливая жертва

Может, все‑таки был прав восточный мудрец, породив сомнение в том, кто ты на самом деле: «Человек, которому снится, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она человек»? А если присовокупить к этому еще одно мудрствование: «Существую лишь я, все же остальное: люди, звери, природа… мир наконец — не больше, чем мой сон»? Это что же получается? Я бабочка, которой снится, что она человек, которого окружает плод его воображения; не люди — призраки сновидения; не история — сжатая в миг вечность бытия… Как‑то все это грустно. А вдруг этот человек, который снится бабочке, проснется — он же окажется один в пустоте, а это форменный кошмар!
И кто в этой цепочке я? Один из тех, кто снится человеку? Сам человек? Или бабочка? Затрудняюсь ответить, но одно знаю точно: «я» проснулся. Вот сейчас открою глаза… а вокруг пустота. То‑то смеху будет. Или, не знаю, что лучше (сознание у меня все же человеческое, а кто знает, какое оно у бабочки?), вокруг поле васильков разных, одуванчиков, а рядом порхают такие же ветреные насекомые, и каждая вышла из кокона, где ей снилось, что она человек, которому снится целый мир вокруг. Здесь я план перевыполнил: мне приснилось, что вокруг не один мир — множество… тоже мне — стахановец воображаемого фронта борьбы за придуманную вселенную.
Чтобы определить, в котором же из миров я нахожусь, поскольку память не спешит предоставить мне эту информацию, нужно сделать одно крохотное усилие — открыть глаза.
Медленно, превозмогая страшную тяжесть век, открываю…
— А‑а‑а!!!
Не может быть.
Вокруг ПУСТОТА. Пустота!!!
Мысли бешеным галопом несутся, но все по кругу. Наконец ужас немного отступает, и я начинаю ворочать неповоротливыми извилинами. Сперва одной, которая тут же сообщает, что я голоден. Это уже хорошо. Значит, я существую. Не в том смысле, что раз голоден, а в том — поскольку мыслю.
Думай! Думай…
Да ладно мир. Нет, и не надо. Но как узнать, кто я? Зрение не помогает — вместе с миром исчезли и светила. Обоняние? Принюхиваюсь… Фу! Какая вонь… Запах наводит на мысль о свиньях. Но отбросим это. Ограничимся двумя вариантами: человек или бабочка. От слуха пользы не больше, чем от зрения. Только пустота вокруг. Попробуем. Точно! Нужно попробовать… на ощупь можно установить истину. Пытаюсь поднять руку, но не могу пошевелить ею. Чувствую, она есть, а не могу. Пробую вторую, третью, четвертую… Все? Так! Всего четыре конечности… Рассудим логически. Четыре конечности, управляемые разумом, та, что с чувствами, — не в счет. У человека или у бабочки? Рассудили. Попробуем с другой стороны.
— Э‑ге‑гей! — вскричал я.
— Сам ты гей, — обиделось эхо.
— Заткнись! Какое противное эхо — весь мир пропал, а оно нет.
— Кого нет? — переспросило эхо. — И чего это ты орешь, привязал сильно? Так и скажи…
— Жалко, что ты слепое, эхо…
— И совсем не слепое. Я и одним глазом все вижу.
— А двумя в два раза больше видел бы, — промурлыкал голос за моим левым плечом.
Но эхо этого голоса не услышало. Оно продолжало ворчливо расуждать о природе оптических явлений. Как будто это теперь, когда мир исчез, имеет какое‑то значение.
Может, эхо или голос знает, кто я. Спросить, что ли?
— Я человек?
— Ты преступник, — сообщило эхо. «Темнит», — понял я. Преступником может быть и бабочка. Как бы это похитрее выведать?
Что‑то зачесалось плечо. Я пошевелил им. Что это такое шероховатое? Крылья?! Выходит, я бабочка…
— Чего замолчал? — поинтересовалось эхо и хлопнуло меня по груди.
— Задумался, — машинально ответил я, размышляя: откуда у эха руки?
Может, какая мутация? В нашу милую беседу вмешался посторонний шум, какие‑то голоса.
— Почему на нем мешок? — гневно выкрикнул мужской голос.
— Так перед казнью… — начало оправдываться эхо.
— Снять немедленно! — повелел голос.
— Так ему, — поддакнули из‑за правого плеча.
— Промеж рогов, — добавили слева. Почему столько голосов? Какой мешок?
Вопрос о мешке отпал, как только что‑то грубое скользнуло по моему лицу, дернув волосы и добавив зловонных ароматов.
Оказывается, вокруг не пустота. Скользнув взглядом по фигурам напротив, щурюсь и опускаю взгляд ниже. Ноги, туловище, разбросанные в стороны руки, лица не видно, но и так ясно, что я не бабочка.
— Человек! — обрадованно кричу я.
— Вот так всегда, — ворчит одноглазое эхо, одетое в черные шаровары, красный фартук и черный же колпак, лихо сдвинутый на затылок. — Если я палач, то и обзываться можно, а как только кто другой, так сразу человек.
— Заткнись, — одновременно взревели мы с молодым, богато одетым посетителем.
Еще один гость все так же безучастно продолжал стоять в темном углу. Опущенный капюшон скрывает лицо, свободный покрой плаща прекрасно маскирует фигуру — не определишь, кто перед тобой.
Присмотревшись к лицу молодого человека, я с удивлением заметил, что он из моего сна. Тьфу ты! Из сна той бабочки, которая снилась мне… или которой снилось, что я — это она, или… совсем запутался. Вот что бывает, когда заканчиваются сны.
— Софон? — удивленно спросил я.
— Прогуляйся до сторожки, — посоветовал чародей палачу.
— Я только царю‑батюшке подчиняюсь. — Мастер клещей и костедробилок гордо выпятил грудь.
— Считаю до трех, — предупредил Софон. — Раз… на счет три превращу в крысу… два… три.
Последней цифры палач не услышал, его уже не было в помещении.
— Может, ты объяснишь мне, что я здесь делаю? — попросил я гостя, пытаясь переварить нахлынувшие воспоминания.
— А со мной даже не поздороваешься? — сбрасывая с головы капюшон, поинтересовалась ведьма.
— Привет, Кэт!
Она кинулась ко мне и расцеловала.
Софон тем временем ослабил веревочные петли и освободил мои руки. А затем и ноги.
Пожав молодому чародею руку, я повторил свой вопрос:
— Так скажет кто‑нибудь мне, что я делаю в этом подозрительном подвале?
— Когда я увидел, как вы сцепились, — начал повествование чародей, — у меня все внутри похолодело. Но у Чуда‑Юда такой магический щит, что мои заклинания отлетали, словно вишневые косточки от доспехов дружинника. А потом он пустил в ход клыки, и вы рухнули с коней. Я и предположить не мог, что можно таким способом пробить его защиту. Принято, сражаясь с любым из чудищ‑юдищ, следовать установленным канонам: умерщвлять посредством поочередного отсечения голов, предварительно отрубив огненный палец. Но никто и предположить не мог, что можно пробиться до его сердца.
— Так я все‑таки его убил?
— Да.
— Это хорошо.
— Все думали, сейчас он встанет, — продолжал Coфон. — Когда вы упали, все замерли. А потом армия Кощеева бросилась в атаку, наши тоже. И тут…
— Все буквально попадали, — восторженно добавила колорита повествованию ведьма. — Сама я, правда, не видела — очевидцы рассказывали.
— Грохот, пламя, визг чудища… и тишина. Как вдруг…
— Это я придумал, — похвастался голос из тени.
— …тело Чуда‑Юда откатывается в сторону, а в груди вот такая дыра. — Для наглядности чародей изобразил предполагаемый размер руками. Вышло отверстие сантиметров пятнадцать в диаметре. — И тут твое тело воспарило.
— Что сделало? — не понял я.
— Воспарило, — подтвердил Софон. — И, помахав рукой, опустилось на спину коня.
— Сделать всем ручкой — это была моя идея, — признался слышимый лишь мною Гнусик. Присутствующие здесь, конечно, в магии рубят, но вот Троих‑из‑Тени они почему‑то не засекают. Проверено.
— А ты не помнишь?
— Тожбо и воно, — на «рiднi мовi» ответил я. — Помню — дрались с Чудом‑Юдом, дальше — ничего не помню. Пустота. Ну да это ладно… Дальше‑то что было?
— Сеча жестокая, но у воинства Кощеева с гибелью предводителя боевой дух сильно упал. Сражались больше от страха, чем за победу. А уж как наше ополчение их конницу окружило и почти всю уничтожило, не больше сотни прорвалось, тут они и бросились бежать. Многих в плен взяли… Тебя вместе с армейским обозом на телеге в столицу отправили. Фельдшера воевода личного прислал. Сам проведывал — о здоровье беспокоился. Обещал всех наградить… а оно вон как все повернулось.
Кэт вздохнула. Софон взял в руки приспособление для отрезания пальцев, выполненное в виде карманной гильотины. Вот для этой вещицы можно найти применение в мирных целях — сигарам кончики откусывать.
— Рассказывайте дальше, — попросил я.
Софон засопел, бросил гильотинку и выпалил на одном дыхании:
— Нам по золотому выдали да пир закатили. А тебя в темницу. Как царева преступника, замышлявшего супротив царя‑батюшки козни и дела злые.
— А Аленка?
— Не знаю. Доставила ее во дворец, а сама к вам. На полпути встретила.
— Ты можешь найти ее? Сказать, что…
— Я замялся, не зная как это выразить словами.
— Лучше ты сам скажешь. Собственно, мы за этим сюда и пришли.
— Как так?
— Очень просто, — вглядываясь мне в лицо, сказал чародей, — вот так.
Его черты начали таять, трепеща в ставшем вдруг зыбким воздухе. Мерцание достигло своего апогея и исчезло, словно его и не бывало. Только вместо Софона на меня смотрело мое собственное лицо. Осунувшееся, покрытое густой щетиной, с красными глазами и некрасивым шрамом, начинающимся на щеке и заканчивающимся грубо заштопанной раной на шее. Правда, и раньше лицо чародея было обезображено шрамом, но он располагался с противоположной стороны и выглядел давно зарубцевавшимся.
Я невольно потрогал себя за это же место. Пальцы наткнулись на свежезасохшую корочку крови. Страшно подумать, как близок был Чудо‑Юдо к цели: еще чуть‑чуть, и он разорвал бы яремную вену.
— Сейчас мы поменяемся одеждой, — сказал Софон. — Потом вы с ведьмой привяжете меня и уйдете.
— Нет!
— Но… — начал он, собираясь и дальше настаивать на своем, только я остался непреклонен:
— Ты хотя бы понимаешь, что они сделают с тобой за организацию побега?!
— То же самое.
— Что «то же самое»?
— В этих случаях обычно применяют то же наказание, что и к осужденному. Так что… к тому же ко времени, когда подмена обнаружится — а это случится не раньше чем завтра в полдень, — ты будешь далеко. А уж в лесах можно затеряться так, что и вовек не сыщут.
— А что случится завтра в полдень? — поинтересовался я, удивленный столь точной временной привязкой.
— Казнь.
— А? — Челюсть моя медленно поползла вниз.
— Держать образ я смогу только до того момента, когда топор палача отсечет голову, — побледнев, сообщил Софон. — Вот когда он поднимет голову, чтобы продемонстрировать ее собравшемуся люду, вот тогда подмена и обнаружится.
Кое‑как совладав с нахлынувшими на меня чувствами, вызванными столь радужной перспективой, я попытался взять себя в руки.
— Соглашайся!!! — в один голос взревели оба брата из тени. — Ты спасешь не только свою жизнь, но и наши.
— Четыре на одну — выгодный обмен, — добавил Гнусик.
Первым моим побуждением было согласиться. Нет, не из‑за Троих‑из‑Тени, а по личным причинам. «Жить! — возопило все мое нутро. — Это — не твой мир, не твои законы». Но тут воспрянула совесть (интересно, где она до, этого пряталась?) и омерзение к собственной трусости. Кровь бросилась мне в лицо. Рана на шее задергалась.? Я гневно рыкнул и грохнул кулаками по столу:
— Нет!
И это был ответ не только Софону, но и подлости и трусости, угнездившимся в моем собственном теле и пустившим корни в моей душе.
Софон все понял. Он вздохнул, махнул рукой и стер мой образ со своего лица.
— Мы попытаемся придумать, как спасти тебя, — пообещал он.
— Если не останется другого выхода, — заглянула мне в глаза ведьмочка, — мы украдем тебя с плахи. Перекину через помело и дам дёру.
— Хорошие вы мои. — Я прижал их к груди, не сдерживая навернувшиеся на глаза слезы.
Кэт уткнулась носом мне в грудь и принялась старательно орошать ее, да и чародей как‑то подозрительно засопел. Того и гляди тоже пустит слезу.
Что‑то последнее время становлюсь излишне сентиментальным — если так дальше пойдет, от моего имиджа героического волхва скоро не останется и следа.
— Ну, будя. — Я отстранился. — Не оплакивайте раньше времени. Мы с вами еще гульнем на шабаше. И не раз. А теперь привяжите меня на место, пока у нашего радушного хозяина не лопнуло терпение и он не застал нас. Это же вопиющее нарушение правил содержания узников.
Пока меня привязывали, я пытался шутить, демонстрируя бодрость духа, но когда, попрощавшись, они ушли, вот тут‑то инстинкт самосохранения вырвался на волю. Сердце ухнуло в пятки, но по дороге перепутало все внутренности, отчего последние заметались в панике, сталкиваясь друг с другом. Больше всех досталось желудку, который протестующе заурчал и вознамерился избавиться от содержимого, которого на самом деле вовсе и не было, причем уже давно. Как бы мне не пожалеть о своем решении относительно привязывания рук и ног. Мозг, глядя на все это безобразие, тихо ударился в панику, рисуя пред внутренним взором гильотину. К чему бы это? Насколько мне известно, этого инструмента укорачивания человека на голову еще не придумали. Палачи обходятся обычным топором, делая для благородных исключение в виде двуручного меча, так называемого меча Правосудия. Но гильотина плевать хотела на историческую достоверность, она хищно скалила пасть и звонко щелкала единственным, но зато очень острым и широким зубом.
— Больше гостей не ожидается? — поинтересовался, вернувшись, палач. Он профессионально проверил веревки на моих руках, немного поправил и удовлетворенно крякнул.
— Не знаю. А что?
— Да пусть приходят, лишь бы не грозились своей магией: «Превращу да превращу» — тоже мне, хвокусники. Сразу бы по‑хорошему, да я что, разве отказал бы? Золото все же настоящее, а не колдовское.
— И здесь сплошная коррупция, — вздохнул я.
— Где? — Одноглазый повел носом. — Вроде ничего не воняет.
— Отвяжи меня, а то и впрямь завоняет.
— Не велено.
— Что, так и сказали: «Не отвязывать?»
— Зачем так, мы тоже с понятием, дело свое знаем. Непрерывного стажа — по горячей сетке, учти, — почитай тридцать годков. Велено содержать по всей строгости, но без пристрастия. Почему не посодержать? Коль дело государево того требует.
— Да это все, конечно, правильно, но желудок этой строгости не приемлет. Не терпеть же мне до завтрашнего полудня. А тебе потом все убирать… Решай, конечно, сам…
— Так что ты словами сыплешь? — Одноглазый палач нахмурился. — Трудно по‑человечески попросить?
— Плиз‑з‑з, — изобразив американскую улыбку на все сорок два искусственных зуба, оскалился я. Ну не вставил я коралловые протезы — не по карману, да и родные милее, пускай и кривее, и дырявее.
— Юродивый, — решил экзекутор. — Потерпи маленько, сейчас усе оформим.
«Только отвяжи меня, — мысленно поощрил я его, — там уж я сам. Стукну чем‑нибудь по голове и так дерну отсюда, что Трое‑из‑Тени узнают, что чувствуют пассажиры стартующей ракеты при перегрузке в 5g».
— Сейчас, — проворковал одноглазый, подсовывая под стол, на котором я распластан, подозрительно пахнущую бадью. Затем он нырнул следом и что‑то открыл, вследствие чего под моей пятой точкой разверзлась пустота.
План побега провалился, не выйдя даже на стартовую линию. А уж когда палач взял со стола нож и со словами: «На казнь все равно в казенном поведут» потянулся к моим штанам, а не к веревкам, я возмущенно возопил:
— Отойди, извращенец!
Палач обиженно хмыкнул, почесал кончиком ножа за ухом и, развернувшись, ушел прочь. Оставив меня наедине со своими малоперспективными надеждами и невеселыми мыслями.
Если мне и дальше так будет везти, то я вполне смогу поприсутствовать на собственной казни…

Глава 28
ХОРОША ДЫРА, ДА МАЛОВАТА

Друг — это не тот, кто приходит, когда ему плохо, а тот, который не уходит, когда плохо тебе.
Энциклопедия исчезающих видов

Не успели шаги палача затихнуть, как из пляшущих у стены теней вышло некое подобие привидения. Призрачная, размытая фигура в рваном сером балахоне, сквозь зияющие прорехи которого просвечивает синюшное тело; плешивая голова с редкой порослью чахлых кустиков волос и огромными пятнами коросты, совершенно пустые глаза — два матовых пятна. Постукивая нестрижеными ногтями по полу, оно приблизилось ко мне и принялось внимательно рассматривать. При этом скрежетало огрызками зубов и выбивало своими ногтями дробь на каменном полу темницы.
— Здравствуйте, — приветствовал я привидение.
— Кто ты? — проскрипело привидение.
— Аркадий, волхв, — представился я.
— Странный ты, — решил незваный гость. — Не от мира сего.
— Сам дурак, — выпалил неслышимый для посторонних голос за моим левым плечом.
Против ожидания привидение не только услышало, но и рассмотрело моих спиногрызов.
— Подари мне их, — попросило оно. — Тебе ведь они уже без нужды. А я за ними ухаживать буду: выгуливать, по головкам гладить…
— Себя погладь, — огрызнулся Гнусик.
— Мы друзей в беде не бросаем, — добавил Пусик.
— Не гавкайте! — рыкнуло привидение.
— С тобой, искривление пространства, не гавкает, а разговаривает Гнусик из Тени, — блеснул эрудицией скандальный братец.
— Шо? — опешило от подобного обращения привидение.
— Хватит! — прикрикнул я, прервав зарождающийся скандал, и добавил уже спокойнее: — Они останутся со мной, раз так решили.
— Ты мне отказываешь? — Привидение широко разинуло рот, наверное, от изумления. — Мне?!
— Да не переживайте вы так, бывают в жизни огорчения. Все наладится. Заведете себе крысу или там таракана. Будете ему усы щекотать.
Привидение затряслось от злости и пронзительно завизжало, дыхнув на меня могильным холодом.
Переждав, пока прекратится выброс негативных эмоций, я поинтересовался:
— А медитацией не пробовали заниматься? Говорят — помогает.
— Я кричал, — сообщило привидение.
— Да пожалуйста, сколько угодно, если от этого легче.
— От моего крика люди сходят с ума.
— А наоборот? — встрял Гнусик. — Может, лечебницу откроете, сумасшедших исцелять будете. Заработаете пару миллионов, купите костюмчик с отливом, в косметический салон наведаетесь… сейчас и не такие дефекты внешности исправляют.
Привидение как‑то сникло, бормоча себе под нос:
— Не действует. Кричал… не действует. Но как?
— Да ты не расстраивайся. — Мне захотелось приободрить несчастное привидение, уж очень у него был потерянный вид. — Крик был весьма хорош. Его бы оцифровать, микшировать… стадионы собирать будешь, назло Витасу.
По всей видимости, столь радужные перспективы его окончательно сбили с толку. Привидение взвыло, но тотчас оборвало себя на полувыдохе и пробормотало:
— Никакого уважения к старшим.
— Да я воспитанный и место уступил бы… вот только встать не могу — веревки мешают.
— Да? — разом оживая, переспросило привидение.
— Да‑а, — неуверенно протянул я, чувствуя, что сказал что‑то не то, но еще не осознав, с чем это связано.
— Ха!
— Что «ха»?
— И что мне помешает отомстить тебе? — вопросило привидение.
— За что?
— За мое унижение.
— Я‑то тут при чем?
— При том. Вот сейчас убью тебя и заберу этих трех борзых зверушек.
— Ты чё, дед? — вспылил Гнусик. — Соображаешь, на кого наезжаешь? Да волхв самого Чудо‑Юдо голыми руками, как Тузик тряпку, порвал, Змея Горыныча объездил и ваше…
— Испугал, — отмахнулось привидение. — Он же связанный.
Вновь обретя уверенность в собственных силах, настырное привидение пустилось пространно описывать ожидающие меня мучения.
И тут сработал главный закон кинематографа: «Хороший герой побеждает, потому что плохой слишком долго наслаждается триумфом над поверженным, но недобитым противником».
Кусок стены с треском отвалился и, рухнув на пол, рассыпался в пыль. В образовавшееся отверстие просунулась небольшая, но страшно грязная рука. Она пошарила в пустоте, затем отломила еще несколько кусков от стены, расширяя отверстие, и наконец показался владелец этой руки. Он спрыгнул на пол, отряхнулся и раскатисто чихнул.
— Что это? — опешило привидение.
— Домовой Прокоп, — представил я новоприбывшего. — Привет, Прокоп.
— Здравствуйте, хозяин. Как вы тут?
— Да вот, лежу, никого не трогаю, казни дожидаюсь, а тут пришло привидение и собирается меня убить, — пожаловался я.
— Да я пошутил, — пятясь, проблеяло привидение.
— Так… — Мой домовой упер руки в боки и насупился. — А ну вали отсюда, пугало заблудшее. Ишь, чего удумал?! Да я тебе…
Привидение поспешно нырнуло в стену и там растворилось под дикий свист и улюлюканье Троих‑из‑Тени.
— Больше никого нет? — деловым тоном поинтересовался Прокоп.
— Палач ушел куда‑то, — сообщил я.
— Вот и прелестно, просто‑таки расчудесно. Никто побегу не помешает.
Домовой проворно распутал узлы, освободив меня от опостылевших веревок. Я размял кисти рук, похлопал по ногам и довольно улыбнулся. А жизнь‑то налаживается!
— За мной! — скомандовал домовой и юркнул в дыру. Я приблизился к ней, почесал затылок и пришел к выводу, что этот путь для меня недоступен. В вырытый домовым лаз протиснется только моя голова, да и та с риском лишиться ушей.
— Эй, Прокоп!
— Что?
— Ты давай, ползи домой, а я пойду другим путем.
— Это почему?
— Лаз слишком узкий.
— Ой! — хлопнул себя по лбу Прокоп. — А ты попробуй выдохнуть…
— Столько не выдохнешь…
— Что же делать? — пригорюнился домовой, пятясь из отверстия.
— Надо на диету садиться, — посоветовал Гнусик.
— Попробую сбежать через двери, — игнорируя моего теневика, ответил я.
— Не выйдет.
— Это почему?
— На выходе четверо стрельцов в карауле…
— Да прорвусь.
— …и толстая дверь, обитая железом и отворяемая лишь снаружи.
— Это уже плохо. А как же палач выходит? Может, есть потайной ход?
— А он и не ходит никуда — здесь живет. Только для исполнения приговора наружу выбирается. Тяп голову — и обратно, в свое подземелье.
— Отшельник, значицца.
Домовой шмыгнул носом и со злостью пнул ногой стену.
— Да ты не переживай, — сказал я, положив руку ему на плечо. — Отправляйся домой, я что‑нибудь придумаю.
— Но…
— Ты ведь уже освободил меня, частично. Остальное я сам сделаю. Вот немного поразмыслю и придумаю.
— Я останусь здесь, — заявил Прокоп. — Вместе прорываться будем.
— Спасибо, но ты лучше сделай кое‑что другое.
— Что?
— Мне нужно, чтобы ты пробрался к царевне и передал ей следующее: пусть не волнуется — со мной будет все хорошо, и еще скажешь ей, что я ее люблю.
— Неужели это так важно? Здесь когти рвать нужно, а ты все про сантименталии. Не до соплей нынче, голова дороже.
— Так ты передашь?
— Передам, — насупился домовой.
— А как там баюн поживает?
— Да я его уже несколько дней не видел, — сообщил Прокоп.
— Наверное, сочиняет очередную балладу: «О гибели героического волхва».
— Фраер волосатый. Как глотку рвать — он первый, а как… Писака!
— Отправляйся, пока палач не вернулся проверить, как я здесь.
— Эх! — Прокоп махнул рукой и нырнул в прорытый им ход.
— До встречи, — бросил я ему вслед.
— До встречи, — донесся приглушенный ответ. Вернувшись к столу, я забрался на него и принялся анализировать сложившуюся ситуацию.
Единственный выход, который приходит мне на ум, — побег во время транспортировки на место казни. Рвануться, перелететь через конвоиров, и рысью к дому. С помощью Троих‑из‑Тени эта часть побега должна удаться. С учетом неширокого распространения в сказочной Руси луков. Все больше для охоты… Затем ныряю в подвал, и через мгновение я уже совершенно недосягаем для преследователей. С этим все понятно, а вот как быть с Аленушкой? Ладно, об этом подумаю после, в более спокойной обстановке, без давящего на сознание дамоклова меча.
Задумавшись, я не сразу заметил, как воздух передо мной начал сгущаться, наполняя полумрак темницы яркими статическими разрядами. Волосы поднялись дыбом, холодок пробежал по спине. Хлоп! Сгусток искрящихся зигзагов лопнул, и на его месте возник голографический мираж. Лицо Бабы Яги с достопримечательным носом, украшенным волосатой бородавкой, некоторое время внимательно рассматривало меня, затем, придя к определенным выводам, скривилось в улыбке и что‑то прошамкало. Поскольку читать по губам я не умею, а бегущей строкой ретрансляцию не сопроводили, то мне осталось только развести руками:
— Ничего не понимаю.
Баба Яга с удвоенным старанием принялась мне что‑то втолковывать.
— А звук передавать нельзя?
Яга хлопнула себя по лбу и исчезла из поля зрения.
Некоторое время я любовался ленивым бегом мухи по закопченной стене, затем в эфир прорвались вздохи и охи. Кто‑то голосом Бабы Яги матерно выругался в адрес наглых червей, которые умудряются забраться в волшебные яблоки, словно им настоящих мало.
Лицо Яги вернулось на место и обеспокоенно произнесло:
— Раз, два. Как слышно?
— Слышимость нормальная, — сообщил я ей.
— Молодцом держишься, голубь, — сказала Яга. — Новости у меня для тебя хорошие есть.
— Какие?
— Нашла я в чулане баночку заветную…
— Поллитру, что ли?
— Да где ж ее столько наберешь?! Но и того, что есть, хватит с лихвой.
— Для чего?
— Голову тебе приживить да воскресить.
— Как?
— Водицей живою.
— А вдруг она просроченная, выветрилась давно.
— Да не должна бы, — неуверенно возразила Яга. — Нужно попробовать.
— Лучше не нужно. Я расставаться с собственной головой и на миг не желаю.
— А что же делать? Казнь‑то царевым указом назначена.
— Убегу.
— Не по‑молодецки это как‑то.
— Зато голова цела.
Баба Яга довольно усмехнулась, обнажив свой единственный зуб:
— Умен. Ну да я на всякий случай водицу с собой захвачу, вдруг пригодится.
Изображение пошло рябью.
— Вот же неугомонный слизняк, опять чего‑то там прогрыз.
— До встречи, — крикнул я до того, как связь окончательно прервалась.
— Удачи‑и‑и…
Да, благосклонность сей ветреной девицы мне нужна как никогда.

Глава 29
КАЗНЬ

А мне летать охота…
Песенка водяного

Если вы спросите, собирался ли я присутствовать на собственной казни, то ответ будет однозначный: «Нет!!!»
А пришлось…
Припершийся ни свет ни заря палач явился не один, а с тройкой крепких стрельцов, кои и должны были отконвоировать меня до самого помоста, где им надлежало передать меня из рук в руки непосредственному исполнителю приговора.
— Не убежал же! — упредил я негодующий возглас одноглазого, узревшего отсутствие веревок на моих руках.
— Отсюда не улетишь, — оскалился он, хитро щуря глаз.
Какое‑то нехорошее предчувствие царапнуло сердце, но тут же испарилось, так и не сформировавшись в определенное беспокойство.
— Раздевайся!
— Ага, щас! Извращенцы.
Один из стрельцов дернулся было урезонить меня при помощи кулака, но второй успел перехватить занесенный кулак.
— Я бы на твоем месте этого не делал, — посоветовал он задиристому.
— Это почему? — насупился тот.
— А если ответит?
— Да я его голыми руками…
— Как Чудо‑Юдо? — с иронической ухмылкой поинтересовался мой заступник.
Его оппонент мигом сник, а я расправил плечи — как‑никак герой.
— На казнь нужно идти в казенном, — уперся палач, тыча мне в живот свернутой в рулон холщовой рубахой, внешний вид которой и запах навевали мысль о сотне немытых тел, встретивших свой последний миг непосредственно в ней.
— Не буду я этого надевать.
— Ну, нет так нет, — подозрительно легко уступил одноглазый палач. — Не очень‑то твои вещи мне и нужны. Но руки нужно связать.
Сопротивляться бесполезно — меня элементарно задавят массой, — и я добровольно протягиваю руки. Их связывают. Первый раунд за мной. Окажи я сопротивление, руки заломили бы за спину и там скрутили. А так какая‑никакая, а все возможность как‑то ими действовать.
А вот об этом мы не договаривались!
Вокруг пояса завязали еще одну веревку, концы которой, метра по три длиной, накрутили на руку двое из стрельцов.
— Пошли! — скомандовал палач.
— Хи‑хи, — ударил в спину мерзкий смех.
Я обернулся и успел рассмотреть отступающую в тень фигуру привидения, посетившего меня вчера вечером.
Хорошо же, стукач! Если выживу, приведу из своего мира попа‑экзорциста, он тебе покажет.
Стрельцы тоже обернулись, но немного позже и ничего не успели рассмотреть, тем не менее беспокойство охватило их, и они поспешили покинуть неуютное подземелье.
Пройдя через открывшиеся со скрипом двери, мы оказались в царском саду, расположенном за глухой стенкой дворца. Второй раз за свою карьеру волхва я покидаю «гостеприимное» подземелье, куда меня неизменно доставляют в бессознательном состоянии. Что‑то не нравится это мне… так и система может выработаться… От земли веет прохладой, и я зябко передергиваю плечами.
Ночи стали заметно холоднее — осень на дворе. А кажется, только вчера мы с Аленкой целовались вот под этим раскидистым вязом… обнимались, забравшись в густые заросли сирени… наполняя короткие минуты встреч безумной страстью и чарующей нежностью. Но как же давно было это вчера…
Затворив за нами вход в темницу, двое стражников остались на посту, а двое других присоединились к нашему кортежу.
— А чего так рано? — поинтересовался я у более расположенного ко мне стрельца. Того, который заступился за меня в подвале. — Казнь‑то вроде днем будет?
— Дык заведено так. Чтобы народ насмотрелся, значицца, на злодея, простите, кудесник, это вас не касается, вы‑то герой, защитник, токмо, конечно, царев преступник…
Несчастный совсем запутался, не в силах разобраться, кто же я на самом деле: герой или преступник.
Отвлекая его от моральных терзаний, а задал вопрос, ответ на который может подтвердить мои подозрения.
— А что, на казнь всегда с этими веревками ходят?
— Впервые.
— Палач придумал? — догадался я.
— Угу, — кивнул стрелец, смело шлепая по коровьим лепешкам. — Говорит, вроде бы вы улететь надумали, — шепотом сообщил он, доверительно склонившись к самому моему уху.
Все‑таки правильно я истолковал злорадный хохот привидения — вот ведь сексот!
Калитка раскрылась с протяжным скрипом давно не смазанных петель. Я‑то ей не пользовался, предпочитая проникать в сад через выломанную доску в заборе. Хватило одной пробы, после которой я месяц трясся, ожидая засады.
Тоска накатила с удвоенной силой, захотелось удариться в истерику с набиванием шишек о ближайшую стену и диким криком. До чего же мне страшно… просто ужас. Ощущаю себя втиснутым в куклу для битья в театре абсурда. Занесли же меня черти в это дикое время. Не хочу умирать! Даже зная, что у Яги есть волшебная вода, которая сможет вернуть меня к жизни. Все равно не хочу‑у‑у!!!
На площади, в центре которой воздвигли лобное место и временную царскую ложу, уже толпятся люди. Несколько местных мальчишек барахтаются в пыли, играя в казаков‑разбойников. Парочка нищих облюбовала место а в теньке сцены в ожидании зрелищ и хлеба, ведь многие сердобольные люди, настроенные на философский лад видом смерти, махнувшей саваном перед их глазами, становятся щедрыми и не скупятся на подаяния. Еще на площади стоит небольшая толпа бедноты, слушающая кого‑то невидимого за их спинами.
Перевожу взгляд на помост. Контраст черного и красного цветов только подчеркивает своей стильностью показушную сущность всего предстоящего действа.
Еще есть время, утешаю я себя, через час мои стражники ослабят бдительность, и я вырвусь. Главное — выждать удобный момент. Но почему так предательски холодеет в груди и немеют ноги‑руки? А взор словно прикипел к простому деревянному чурбаку, иссеченному многочисленными ударами, с облетевшей частично корой. Топора пока нет — и на этом спасибо.
Сместив взгляд себе под ноги, чтобы видеть ступеньки, ведущие на помост, я заметил надпись на черной обивке. Присмотревшись внимательно, так опешил, что умудрился‑таки поставить ногу мимо ступени. Корявыми буквами выведено: «Долой самодержавие! Пролетариев на трон! Все объединяйтесь! No pasaran!»
— Вот наш герой! — ударил визгливый возглас в спилу. — Мученик за права простых людей!
Медленно поворачиваюсь, уже зная, кому принадлежит этот голос. Так и есть — кот‑баюн. Заметно похудевший, со свалявшейся шерстью, в дырявой черно‑красной футболке с надписью: «ШАХТЕР», но точно он.
А Василий тем временем продолжает нагнетать обстановку.
— Для чего вообще тиран, непонятно по какому такому праву занявший трон, устроил эту казнь? А для того, чтобы запугать нас. Но мы не боимся! И не хотим жить по‑старому. А он хочет править по старинке, но не может, потому что есть мы. И мы сила, если вместе. Так встанем же на защиту нашего достоинства и чести. Да, у них мечи, но наше дело правое и у нас есть это. — Кот поднял с земли булыжник и потряс им над головой. — Это оружие пролетариата.
Толпа заворчала, щедро одаривая стрельцов недобрыми взглядами. Те плотнее обступили меня кольцом и взяли бердыши наперевес.
Выступление привлекло внимание жителей всех окрестных хат, начали сходиться люди: послушать да поглазеть. Не каждый день, поди, балаган концерты устраивает.
Не иначе как поэт‑самоучка затеял учинить революцию. Я‑то думал, что он стихи пишет, а он спасает меня в меру своего таланта. Но где он так политически подковался?
— Товаищи! — заметно картавя, возопил баюн. — Скажем решительное «Нет!» мировому империализму в лице отдельно взятого представителя правящей кучки.
Многие вновь прибывшие оказались политически несознательными или просто тупыми. Они принялись хлопать в ладоши и скандировать, притопывая в лад:
— Казнь! Казнь!
Завязалась небольшая словесная перепалка, по хорошей славянской традиции переросшая в потасовку с мордобоем.
Подоспел развод царских стрельцов, который попытался разнять дерущихся.
А вот это зря. Не любит этого наш народ.
— Менты поганые! — Кот Василий рванул на груди майку и затянул: — Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…
Недавние противники объединились против представителей власти, посягнувших на их законное право дать в зубы и получить в глаз.
Поднятый хай поставил на уши всю столицу.
Собаки заливались лаем, сцепившиеся в драке мужики матерно комментировали ход потасовки, бабы принимали во всем происходящем самое живое участие: одни, подобрав юбки и истерично визжа, пытались выбраться из людского круговорота, понимая, что на их попытки упасть в обморок внимания не обратят — затопчут, и поминай как звали; вторые были заняты спасением собственных дражайших супругов, третьи азартно болели, делясь одна с другой мнением о ходе поединка, четвертые, сообразив, что это добром не кончится, поспешили прочь, разнося со скоростью степного пожара весть о побоище.
В процессе увеселительного мероприятия о моей скромной персоне позабыли. Даже мои стражники, и те увлеченно болеют за сборную стрелковую команду. Но произошло это после того, как я оказался намертво привязан к угловым стойкам помоста. Надежда воспользоваться минутной невнимательностью растаяла как снег под струей горячей жидкости. Лишь горький осадок остался.
Я присел на шероховатые доски и принялся наблюдать за сражением, по своему размаху не уступающим эпическим битвам минувшего.
Сидел я, смотрел… плюнул и отвернулся. Революционная ситуация на глазах перетекла в слепой бунт, где главное свернуть челюсть своему противнику, а не добиться чего‑либо. Один Василий целеустремленно продолжает свою агитацию, пытаясь направить энергию масс на мое освобождение. Но его игнорируют даже ближайшие сподвижники, не говоря уже про случайных участников.
Взошедшее солнышко начинает припекать. Для осени очень даже… Так и голову напечь может.
— Царь‑батюшка едет!!!
Надсадный вопль вырвался из сотен глоток, прокатившись по площади, словно цунами. Потасовка сама собой сошла на нет. Бывшие противники примирились и рухнули ниц пред венценосной особой.
— Слава тебе, царь‑батюшка! Слава!!!
Кот‑баюн, проявив удивительную для него проницательность, бросил на меня извиняющийся взгляд и поспешно ретировался. И правильно. За подстрекательство к восстанию и антицарские речи его по головке не погладят: укоротят национальное достояние на его уникальную голову, и все. Даже памятника благодарные потомки не поставят.
Царь Далдон величаво поприветствовал толпу ласковой улыбкой и брежневским покачиванием руки.
Человек сто краснокафтанников полукругом охватили Далдона с боярами да советниками, обеспечив безопасный путь до временной царской ложи.
Закончив с поклонами, толпа замерла в ожидании, утирая кровавые сопли и подсчитывая выбитые зубы.
Причина их ожидания стала ясна спустя несколько минут. Грохоча колесами, окованными металлическими ободами, на площадь выехало три груженые телеги. На первой — сдобные калачи да медовые пряники, на второй — колбасы и копченая осетрина и на последней, вызвавшей значительное оживление, — бочонки с первоклассной, из царевых погребов, бражкой.
С тем же рвением, с которым только что били друг другу лица, собравшиеся устремились к поспешно вскрытым бочонкам. На дне телеги отыскались и прототипы одноразовой посуды, изготовленные из дерева с минимальной обработкой.
Брага полилась рекой.
А кто‑то говорил, что лозунг «Хлеба и зрелищ» придумали римляне. Ага, как же… Они лишь упростили наш исконный вариант: «Браги, хлеба и зрелищ». Кажется, все компоненты, требуемые для получения толпой удовольствия, на месте. Бесплатные брага и хлеб на телегах, а зрелище будет на десерт. Поскольку, как бы мне этого ни хотелось, главному действующему лицу развлечения — не самому активному, но единственно незаменимому, — сбежать не удалось.
Вот и палач пожаловал. С топором на плече и в куклуксклановском балахоне по самый пуп. Ему тоже налили и заставили выпить. А че? Он не уважает присутствующих? Да… для полноты ощущений мне только пьяного палача на собственной казни не хватало.
Уроды! Ни одна тварь и не подумала мне предложить….
Опорожнив половину бочонков, немного уменьшив горки с рыбой и колбасой, преимущественно рассовав по карманам, народ достиг необходимой кондиции — его потянуло на деяния. А поскольку морды у большинства в весьма плачевном состоянии, то и продолжать драку нет желания, то ли дело казнь. Как секс в резинке — есть и движение, и адреналин в крови, а последствий нет.
Царь‑батюшка встал, улыбнулся и сыпанул в толпу горсть золотых монет. И сел на свое место. Ни слова, ни полслова. Скромненько и со вкусом.
Другое дело палач. Вот где человек, лепящий свой имидж своими руками. Он идет грозно, сверкая единственным глазом сквозь прорезь в съехавшем набок балахоне. Массивный топор мерно подпрыгивает на плече в такт шагам. Передник заботливо орошен свежей кровью. Крутанув топор, палач ловко перебросил его из руки в руку и… едва не лишился пальцев, уронив себе на ногу.
Несмотря на явный комизм ситуации, страх сковывает меня. Может, это и смешно, вот только к тому же и смертельно.
— Каково твое последнее желание? — величаво интересуется царь.
— О помиловании речи конечно же идти не может?
— Разумеется.
— Значит, так, хочу золотую рыбку или палочку‑выручалочку.
— Нет.
— А мир во всем мире?
— А оно тебе надо?
— Ну… вообще‑то я положительный герой.
— Ближе к делу.
— Сто грамм и пончик.
— На здоровье! — взревела толпа, взяв на себя роль тамады.
Я едва не поперхнулся. Своевременное пожелание.
— За дело! — скомандовал царь. Палач поплевал на руки.
Я обежал взглядом лица первого ряда зрителей, вычленяя знакомые. Вот Софон, рядом Баба Яга с Прокопом, вот Яринт и Потапыч, чуть правее Владигор с малознакомым волкодлаком.
Спрессованное в тугую пружину время хлопком начало раскручиваться, набирая обороты. Стрельцы подтащили меня к изрубленному чурбану и припечатали к нему грудью. Комок желчи подступил к самому моему горлу, не давая свободно вдохнуть.
Палач поднял топор, примеривая его к руке.
Я рванулся, ослепленный животным ужасом. Но тело словно окаменело. Лишь мычание сорвалось с моих губ.
— Остановитесь!
Словно прорвав пелену, застившую мозг, до моего сознания долетел звонкий женский крик. И нет голоса милее и чудеснее…

Глава 30
ТРИ УСЛОВИЯ ДЛЯ СЧАСТЬЯ

Что бы ни случилось… случается к лучшему… но от этого бывает только хуже…
Первый закон истории

Аленушка взбежала на помост и набросила мне на голову свою шаль. Я мгновенно лишился возможности наблюдать за происходящим, осталось лишь положиться на слух.
— Что это значит? — гневно воскликнул Далдон. — Отвечай, дочь моя.
— Я беру в мужья этого человека.
Это уже интересно.
Начинаю помаленьку извиваться, пытаясь принять более приемлемую для столь важного мероприятия позу.
— Что?! — Голос Далдона заставляет заледенеть самые храбрые сердца.
— По старинному обычаю, — продолжает гнуть свое царевна, — если приговоренного к казни человека покроет покрывалом и наречет своим суженым невинная дева, то он волею богов становится мужем ей, а не Смерти.
Наконец‑то мне удается принять относительно вертикальное положение — остается подняться с колен. Но вот это‑то и является проблемой из‑за связанных рук и затекших ног. Трое‑из‑Тени, о которых я из‑за волнения позабыл, — подхватили меня под белы рученьки и поставили на ноги.
От резкого движения накидка сползла набок, и я смог обозреть происходящее. Для этого, правда, приходится скашивать левый глаз, но эти мелкие неудобства ерунда по сравнению с тем, что меня ожидает в случае, если Аленушке не удастся настоять на своем.
Царь Далдон гневно сверкает очами и потрясает короной, но пока не отдает никаких приказов. Изрядно захмелевшая толпа растерянно собирается с мыслями: с одной стороны, ее пытаются лишить законного зрелища, а с другой — происходящее вышибает слезу. Бражка способна качнуть толпу из одной крайности в другую. От звериного буйства до умильного всеобщего лобызания и братания.
И тут на арену выступил начинающий шоумен в лице (или морде) кота‑баюна Василия. Певец из него, прямо скажем, не очень, но зато оратор…
— Люди добрые! — заорал он, взбираясь на помост. — Судьбы человеческие куются на небесах. И лишь богам ведомо предназначение каждого человека. И не в людской власти становиться на пути высших сил. Нечего и…
Царь сделал стражникам знак убрать с помоста баюна. Думается, и для него найдется плаха и топор, тем паче что Далдон давно собирался это сделать.
— Беги, — посоветовал я коту.
Да он и сам это уже сообразил. Поэтому перешел сразу к делу:
— Горько!
Нахмурившаяся было от обилия ненужных слов толпа воспрянула духом, получив четкие инструкции к дальнейшему действию. Свадьба — это по‑нашему.
— Горько!!! — взревел многоголосый хор. — Горько, горько…
Царевна зарделась, зато я не растерялся. Крутанув головой, сбросил покрывало и, оттолкнув стоявшего на пути стражника, запечатлел на ее устах горячий поцелуй.
Собравшимся это понравилось, и они затребовали повторения на бис, подлив бражки и скандируя:
— Горько!
Я с удовольствием повторил.
Далдон досадливо запустил короной в своих советников и хлопнул в ладоши. Шум мгновенно прекратился.
— Я согласен, — как‑то уж очень быстро согласился он.
— Ура! — троекратно проревела толпа, и я в том числе.
— Да здравствует самый справедливый и милосердный царь на свете! — перекрывая восторженный рев толпы, провозгласил кот‑баюн.
Стражники освободили меня от веревок, и Алена, подхватив под руку, потянула к Далдону. Мы дружно грохнулись ему в ноги и попросили благословения.
— Не так быстро, — охладил наш восторг царь. — Я согласен, но у меня есть три условия. Выполнишь — отдам за тебя дочь, а нет, не взыщи — голова с плеч.
— Какие условия?
— Завтра узнаешь. А сегодня будем пировать. Видишь, народ праздника желает.
Что‑что, а праздник испортить он сумел. Неопределенность изматывает похуже ожидания казни. Знаем мы их царскую зловредную натуру. Забросит перстенек в море‑окиян, а мне изволь достать его до завтрашнего утра. А у меня, как назло, ни одного ихтиандра знакомого или там команды аквалангистов…
— Что же ты не весел? — добродушно улыбаясь, поинтересовался царь, опорожняя серебряный кубок.
— Да вот мысль меня терзает…
— Какая?
От отчаяния набравшись смелости, ответил:
— Думаю — кого на свадьбу пригласить. Маловат дворец — все не поместятся.
От подобной наглости царь поперхнулся вином. Аленка чувствительно пихнула меня под ребра и прошептала на ухо:
— Не гневи.
Можно подумать, я сам не знаю, как опасно нарываться на царский гнев. Это чревато неприятностями покруче, чем у муравья, застрявшего на слоновьей тропе. Даже если не растопчет, то тряхнет так, что всю жизнь подпрыгивая ползать будешь.
Оставив народ пировать, мы с царевой свитой направились во дворец. Они верхом на конях, я на своих двоих. Что же… мы люди не гордые… можем и пешком пройтись. Особенно учитывая, что альтернативы все равно никакой.
У ворот в царскую слободу Далдон остановил коня и соизволил обратить внимание на мою скромную персону.
— Значицца так, волхв. Слушай мой царев указ. Коли выполнишь три мои поручения — быть тебе моим зятем, Аленушке — мужем. Коли нет — беги куда очи зрят, может, жизнь и спасешь, а вернешься ни с чем — плаха тебя ждать будет. Велю в готовности содержать — для казни лютой. Иди.
— Какие желания?
— Для интересу спросил аль счастия пытать будешь?
— Если это в силах человеческих и угодно небесам — свершу пожелания ваши.
Взмахом руки отослав свиту прочь, царь склонился ко мне:
— Что ж ты упертый такой? Поселись где от столицы подале и не высовывайся — я преследовать не буду.
— Не могу я без Алены.
— Так люба, что голову сложить готов?
— Люба.
Царь вздохнул.
— Вот ведь каков… Эй! — Повысив голос, он огласил свои условия. — Слушайте мой царев указ. Первое желание — Кощея со свету сживи аль в полон возьми, дабы неповадно было на нас войной ходить. Эта служба будет для отечества. Выполнишь — приходи, остальные узнаешь. Для царевны будут и для меня — царя тваво.
Развернув коня, он скрылся за воротами.
— Лучше убеги, — донеслось его пожелание. Аленушкино личико мелькнуло во дворе, и взлетела в прощальном напутствии ручка.
Понурив голову, я опустился на пожухлую траву, вытоптанную копытами и припорошенную пылью. Задал мне царь задачку, впору к ведьмачьему подарку обращаться. Сделать глоток, и прощай‑прости, жизнь непутевая. Кощея мне вовек не одолеть. Даже с куклой и иголкой.
Чья‑то рука опустилась мне на затылок и ласково погладила.
— Не горюнься, Аркаша, — просипела Баба Яга, — авось придумаем, как пособить горю твоему.
Подняв голову, я с удивлением увидел, что нахожусь в окружении своих друзей. Здесь и волкодлаки, и ведьма, и боевые маги, и домовой с котом Василием… Все собрались здесь. Верные друзья, которые рядом в тяжелую минуту, всегда готовые подставить плечо и подать руку.
— Что мне делать, други? — вопросил я.
— Знамо что, — за всех ответил кот Василий. — Выполнить Далдоново поручение и жениться на царевне. Я, конечно, без сапог, да и не на мельнице родился, но тоже не промах. Пусть только в мышь превратится — мигом съем, даром что сырого и немытого.
— Помолчи, пустобрех, — оттолкнул кота домовой. — Здесь совсем другие навыки нужны. Удавочку под воротник и коленом в хребет — пока язык не вывалится.
— Давайте отложим раздумья на утро — оно вечера мудренее, как говорила одна Кощеева знакомая жаба. На сегодня и так событий достаточно.
Я позволил усадить себя в ступу и оттранспортировать до моего дома, где тотчас провалился в беспокойный сон. Наполненный Кощеевым смехом и бесконечным падением в пропасть, стрекотаньем станкового пулемета, превращающегося в чудо‑жезл, способный как по мановению палочки крушить все вокруг, и скрежетом зубов отполированного до блеска черепа, в глазницах которого вращаются чудом сохранившиеся глазные яблоки. Просыпаюсь весь в поту, с бешено колотящимся сердцем и рвущимся наружу криком, обессиленно падаю на влажную простыню и тотчас проваливаюсь в очередной кошмар. Сновидения отступают только под утро, оставив после себя изможденное тело, разметавшееся на скомканной, влажной от пота постели.
Нужно ли говорить, в каком настроении я встретил собственное пробуждение?
В сунувшегося первым кота я запустил подушкой. Благо начинающий поэт поднаторел в политической борьбе и без труда увернулся от летящего предмета. Следом за ним сунулся было домовой… Но поскольку пригодных для левитации посредством мускульной силы предметов под рукой не оказалось, я объяснил ему все на словах. Для краткости воспользовавшись отборными перлами «великого и могучего» и уместив все пожелания в одной фразе.
Меня оставили в покое, дав урвать остатки ускользающего сна. Но упражнение в словесности затронуло кнопку «Пуск» в мозгу, и он начал работать, набирая обороты и сминая пелену небытия.
Ну вот, поспали называется…
Потирая воспаленные глаза и с хрустом потягиваясь, я влезаю в свежую рубаху, натягиваю штаны, кое‑как завязываю пояс и выхожу к честному народу.
— Доброе утро.
Бабушка Яга поднимает глаза от лезвия меча, которое до этого усердно полировала, и кивает в сторону печи:
— Возьми чегой‑нибудь сам, лодырь.
— Да я… — Не найдя благозвучного оправдания, я поспешно перевожу разговор в иное русло. — А где все?
— Аиньки?
— Где остальные?
— Делом заняты.
— Каким? — отломив ломоть хлеба и плеснув в кружку топленого молока, интересуюсь я.
— Общим.
— Понятно…
Присыпав хлеб солью, я меланхолично сжевал его, запивая молоком, притом совершенно не чувствуя вкуса. В голове крутится только одно — как ликвидировать Кощея. После того, что мы натворили, вряд ли нам удастся проникнуть туда еще раз. Надеяться на расхлябанность стражи? Нет, смысла не имеет. Силой тоже не пробиться. Тут и танк не поможет, который я все равно не смогу протянуть в этот мир, равно как и раздобыть в том. Уж очень стены толстые — за ними и артобстрел пересидеть можно, главное уши ватой предварительно заткнуть. Мочкой правого уха чувствую — без волшебства здесь не обойтись. А вот тут‑то тебе, волхв самозваный, и карты в руки.
— Бабушка, а у вас в чудесном сундучке, случаем, плаща али кепки‑невидимки не завалялось?
— Аиньки, дорогой? А это что за невидаль такая?
— Обычная волшебная вещица, на востоке очень даже распространенная. Надеваешь такую папаху, и тебя не видно.
— Лысину под шапкой, может, и спрячешь, а человека — этого не могет быть. Сказки. Не бывает такого.
— А говорят…
— Говорят, мужиков доят.
— В принципе… значит, нет такой шапки?
— Ты волхв, тебе виднее. Но сколько на свете живу — о таком и не слыхивала.
— Жаль.
— Не тревожься, — успокоила меня Яга, — как‑нибудь да будет.
Но хочется‑то не как‑нибудь, а чтобы хорошо.

Глава 31
МОЛЬБА О ПОМОЩИ

Дать погибнуть нельзя спасти, (запятую поставь сам)
Тест начинающего врача

Нет, настоящего охотника из меня не выйдет — я не смогу сутками сидеть в засаде, выжидая, пока осторожная дичь привыкнет к моему запаху и решится наконец спуститься к водопою. Вот и сейчас, в третий раз я промахиваюсь из‑за того, что спешу нанести решающий удар. Хлоп! И пятерня звонко лупит по щеке. В ушах звон, в глазах цветные огоньки. Сдержав злобный крик, замираю, полный решимости довести на этот раз дело до победного конца.
Настырное насекомое, жужжа, принимается кружить надо мной. Кто сказал, что комары не птицы? Поведение у них как у стервятников. И кружит, и кружит над несчастной жертвой, терпеливо дожидаясь, пока последняя обессилеет и превратится в легкую добычу. У, кровосос!
— Дзз…
Заходит на посадку, избрав в качестве площадки мою правую щеку. Рука напрягается, но я терплю, стараясь даже не дышать. Комар перебирает лапками, выискивая, куда бы запустить свой ненасытный хоботок. Терплю. Жду, когда он наполнит брюхо моей кровью и станет сытым, ленивым и неповоротливым. Еще чуть‑чуть… Осторожно подношу раскрытую ладонь к щеке и замираю перед решительным ударом. Делаю вдох и…
Страшный грохот заставляет меня подпрыгнуть на кровати. Бью, но с запозданием.
— Вот черт!
Лицо горит. Удаляющийся комариный писк сообщает о неутешительном для меня результате охоты.
— Кто там?
Не ожидая ответа, вылезаю из‑под одеяла. Если это все устроил неугомонный бард, я его — ей‑ей! — оттаскаю за уши. Повадился втихую сметану из крынок лакать… Зажигаю лучину от тлеющих в печи углей и иду в сени посмотреть на последствия падения домашней утвари.
Дверь распахивается, и в комнату заскакивает домовой, вращая широко распахнутыми глазами.
— Ц‑царь! — сообщает он и прыгает под кровать.
— Какой царь? — спрашиваю я в полном недоумении.
Ответ собственной персоной появляется в дверном проеме, поводя из стороны в сторону факелом и с любопытством осматриваясь.
— Бедно живешь, — замечает Далдон и, повернувшись к возникшим в дверях стрельцам, командует: — Ждите у дверей.
— Чему обязан? — интересуюсь я, напряженно пытаясь сообразить, чего это могло понадобиться царю ночью в моем доме. Не услуги же волхва?
— Эх, Аркашка… что‑то ты не рад? Аль царь‑батюшка тебе чем не угодил?
— Присаживайтесь, — предлагаю я, перекладывая с табуретки на стол мечи.
Царь отдает мне факел, поправляет скособочившуюся корону и опускается на предложенное место.
Я поджигаю от лучины толстую свечку, наблюдая за тем, как робкий язычок пламени трепетно касается черного хвостика ниточки. Воск начинает плавиться, становясь прозрачным и наполняя комнату едва уловимым ароматом. Огонек смелеет, распрямляется во весь рост, разгоняя ночной сумрак. Так‑то лучше! Хотя и не лампочка на двести ватт… Царев факел за ненадобностью бросаю в печь.
Далдон внимательно наблюдает за моими действиями, словно чего‑то ожидая. Не знаю уж чего — мольбы, слез или заверения в вечной любви и преданности?
Что ж, поиграем в молчанку.
Сажусь на кровать, потупив глаза долу, как и подобает воспитанному отроку, опускаю руки на колени и терпеливо жду, когда их величество соблаговолит заговорить. Поделится, так сказать, своими думами‑мыслями.
Далдон тяжело вздохнул, сплел пальцы на пузе и улыбнулся. По‑доброму так… Я, признаться, опешил. Что‑то тут не так. Совсем не этого я ожидал от него.
— Аркаша… сынок… Ты не возражаешь, если я буду так тебя называть? Не перечь царю! — прикрикнул он. Хотя я просто‑напросто онемел от удивления, не в силах сказать что‑либо, даже возникни у меня такое желание. И тут же сменил тон: — Люб ты доченьке моей младшенькой Аленушке да и мне по сердцу пришелся. Только уж очень горяч — старших почитаешь, а не слушаешь… А ты возьми да прислушайся — поди, дурному не научим.
Я несколько раз открыл‑закрыл рот, из которого не донеслось ни звука. Заклинило.
— Не перебиваешь? Эт хорошо… Значицца, так, ставь самовар, чаи гонять будем. Я тут леденцов принес.
Спустя десять минут на столе, потеснив мечи, появился самовар. Затем блюдца с чашками, розетка с малиновым вареньем, корзинка с душистыми пряниками — спасибо заботливой Бабе Яге — и резная сахарница, полная рафинада.
Далдон выложил на стол кусок бересты, на которой лежит горка слипшегося монпансье.
Разлив чай по чашкам, интересуюсь:
— Вам сколько кусочков сахара?
— А сколько не жалко? — хитро щурясь, спрашивает царь.
— Да нисколько не жалко… — Сахар я покупаю в том, современном мне мире, где он не ценится на вес золота. Вот еще одна статья дохода для предприимчивого человека. Жаль, нет у меня этой жилки.
— Правильно, для сваво царя‑батюшки жалеть не нужно. Токмо я предпочитаю с вареньем.
— Угощайтесь.
Царь вооружается ложкой и демонстрирует высокое мастерство владения ею. О, царь‑батюшка, да вы сластена! Ополовинив кружку, Далдон умял пряник, поглядел на меня задумчиво, спрашивает:
— А ты чего как засватанный сидишь? Кушай, да только и меня слушай.
Я послушно хлебнул чая, стараясь не обжечь губы.
— Мыслишка у меня одна имеется, про то, как вас, голубков сизокрылых, счастливыми сделать. Аль передумал? Аль не люба тебе Аленушка?
— Люба.
— Хорошо. Значит, нужно действовать. Понимаешь?
— Нет.
— Чего ж тут непонятного?
— Все. Сперва вы… царь‑надежа… казнить меня велите, царевым преступником величаете, в темнице сырой томите, затем бежать рекомендуете. Вот и пойми, чего вам хочется?
— Дюже молод ты еще. Ты пойми, сынок, политика, она штука жестокая — шаг вправо, шаг влево — съедят, затопчут. А казнить я тебя не хотел, так нужно было. Да узнай люд, что царевна за простого мужика вышла, что бы люди сказали? Кровь‑де королевскую грязним, вековые устои нарушаем. А это, знаешь ли, сынок, чревато агрома‑адным опчественным резонансом. Дошло?
— Нет.
— Чего же здесь непонятного? — повторно всплеснул руками царь Далдон.
— Зачем было преступником меня называть? Указ царский издавать?
— Аль я не царь?
— Царь.
— О… А коли так, то и дело мое — указы составлять, политику в массы нести.
— Я‑то при чем?
— Ты эт мне брось! Кто на царевну позарился?
— Э‑э‑э…
— Осерчал я, погорячился, — признался царь‑батюшка. — А тут еще и Кощей на ухо нашептывать принялся, ядом клеветы сердце травить. Ну да это дело минувшее… плюнули и забыли. Не сердишься же ты, в самом деле, на своего царя‑батюшку, а?
— Неожиданно это как‑то. То казнить велите, то надежду дарите…
— Не только надежду — помощь предлагаю.
— Советом?
— В первую очередь, а там и золотишка подкину, людишек на подмогу снаряжу… Убьешь супостата — вернешься героем. Ты и сейчас почти… кто твой поединок с Чудищем видал, такое рассказывают… Тут и шанс тебе в руки плывет. Пред всем народом попросишь согласия моего… да разве ж я откажу?
Чтобы избежать ответа на этот вроде бы риторический вопрос, я сунул в рот пряник. Высказывать свои мысли по поводу царской благодарности вслух не стоит, хотя они и вертятся на самом кончике языка. Но, понятное дело, ничего я не сказал. Запил пряник чаем и поинтересовался:
— Так что мне делать?
— Кощея — супостата и злодея на корню изведи, за обиду нашу отомсти.
— До него еще добраться нужно.
— Тут тебе, волхв, и ветер в паруса. А коли в помощи нужда будет — вот тебе колечко. — Далдон снял с пальца золотой перстень и протянул мне. — Покажешь воеводе любой приграничной заставы, он окажет тебе необходимую помощь…
Рассматривая царский перстень, я вполуха слушаю, как Далдон делит шкуру неубитого медведя.
— …войска в условленном месте стоять будут, в полной боевой готовности. По первому знаку выступят в поход.
— Зачем?
— Как зачем? — удивился царь‑батюшка. — Тебя, дитятко несуразное, на трон возводить. Не пустовать же ему после смерти Кощеевой?
— А…
— А тогда и Аленку незазорно за тебя отдать.
Тут наш продуктивный разговор был прерван шумом во дворе. Надрывно заголосила женщина. Звякнули оружием краснокафтанники. Поднявшись, я поспешил в сени — узнать, чем вызван переполох.
— Стой! Куды прешь?! — прикрикнули на кого‑то стрельцы без особой злости, даже с мягкостью в голосе, просто выполняя приказ.
— Пропустите, ироды, — взвыла женщина.
— Что за шум, а драки нет? — поинтересовался я, надев на палец царское кольцо и распахнув двери.
У дверей, скрестив пики, застыли два стрельца. У их ног стоит на коленях растрепанная молодая женщина с покрасневшими от слез глазами и в отчаянии заламывает руки, моля пропустить ее к волхву. За ее спиной, держа на руках завернутого в пуховый платок ребенка, переминается с ноги на ногу мой сосед — кузнец Вакула.
При моем появлении стрельцы расступились, и женщина уткнулась мне в колени, жалобно моля:
— Помогите…
— Что случилось?
— Сына… — проговорил Вакула, не сводя взгляда с личика ребенка, — змея укусила. Бабка‑знахарка говорит, что укус смертельный. Помоги…
— Проходите в дом.
— Царь‑надежа не велел, — начал было один из стрельцов, но под моим взбешенным взглядом сник и поспешно отступил в сторону. Кому охота спорить с волхвом, да еще и возможным зятем царевым?
Кузнец вошел в дом и замер словно изваяние, в изумлении уставившись на царя.
— Положи ребенка на кровать, — приказал я, пинком выводя его из ступора. — Какая змея его укусила? Когда? Где?
Медицинского образования у меня нет, но курсы первой помощи я прошел два раза. Первый раз в школе, на уроках начальной военной подготовки, а второй — устраиваясь вожатым в лагерь. Пионерский, разумеется. Так что остатки знаний в моей голове сохранились. Правда, ужасно перепутавшись со сведениями, почерпнутыми из различных литературных произведений.
— Помогите… помогите… — гладя ребенка по голове, непрерывно повторяет мать.
Стрельцы тоже вошли в избу и замерли за спиной царя Далдона.
Стараясь не отвлекаться на посторонние вещи, я развернул ворох грязного тряпья и обнажил ужасно распухшую ногу ребенка. Мальчик застонал, но так и не пришел в сознание. Под слоем жеваных листьев подорожника я сумел рассмотреть две крохотные черные точки — следы от змеиных зубов.
Ой как плохо! Ребенку бы врача, а не такого шарлатана, как я. В моем мире от укусов змей существуют вакцины, а здесь…
— Помоги‑и‑ите…
— Кто разрешил без моего повеления? — гневно выкрикнул царь‑надежа, сердито топнув ногой.
Вакула грохнулся на колени, норовя облобызать царские сапоги.
«Что же делать?» — взвыла от отчаяния душа. Оторвав кузнеца от царских сапог, я спросил:
— Какая это была змея, ты знаешь?
— Вот такая, — развел руки Вакула.
Проглотив гневный крик, я подошел к вопросу с другой стороны:
— Давно укусила?
— Да уже почитай совсем темно было.
— Где это случилось?
— В огороде. Савушка до ветру вышел. Слышим крик, плач, я туда — шипит проклятая. Огрел камнем — да только поздно, успела укусить…
— Так ты ее убил?
— Убил, змеюку.
— Так бегом за ней, принеси сюда.
Дважды повторять не пришлось, только пятки мелькнули да затрещала дверь, распахнутая ударом мощного плеча.
— Помогите…
В таких условиях от укуса ядовитой змеи может помочь либо чудо, сотворенное кудесником, за которого я себя выдаю, либо своевременная помощь: рассечь ранку и отсосать отравленную кровь. Избежать проникновения яда в кровь уже не удастся, а вот чудо…
— Помогите…
— Помогу, — говорю я, проворно перетягивая тряпкой укушенную ногу, чтобы не дать яду распространиться.
Женщина обвила мои колени, едва не опрокинув меня на пол. Далдон, гневно сверкая очами, от расстройства налил себе очередную чашку чаю и приналег на кулинарные шедевры бабки Яги. Ворвавшийся как смерч кузнец сунул мне под нос змею:
— Принес.
На первый взгляд обыкновенная гадюка, местами расплющенная, со свисающими клубками кишок и ползающими по ним муравьями.
— Положи ее на лавку.
Кузнец послушно садится. Я кладу ему руку на плечо и говорю:
— Я попытаюсь спасти мальчика, но для этого нужно осуществить древний магический обряд.
— Помогите…
— Для проведения обряда мне нужно спокойствие и совершенно не нужно постороннее присутствие. Так что бери жену и идите домой. Я сам приду, как только обряд завершится. Дня через два. Может, и больше. В это время никто посторонний не должен меня беспокоить. Понятно?
— Да‑да.
Поцеловав ребенка в лоб, они удаляются, а я обращаю свое внимание на царя:
— Извините, царь‑батюшка, но нашу встречу придется перенести на другое время.
Страх мерзкими холодными лапками щекочет мне спину. Далдон запросто может отправить на плаху, но ребенок… Не зверь же царь?
— Подать карету, — приказал самодержец. И стрельцы выскочили во двор. Откуда тотчас донеслись их крики и недовольное ржание коней.
Ребенок на кровати застонал, жадно хватая воздух пылающими губами.
— Хороший ты человек, волхв, — рассовывая плюшки по карманам, изрек царь Далдон. — Я рад, что тебя не казнили. Хорошим мужем Аленушке будешь. И мне опорой, а не лизоблюдом, на царствие метящим.
Развернулся и ушел, осторожно прикрыв за собой дверь. Я лишь рот открыл от удивления. Царь оказался на удивление человечным. Не ожидал я от него этого, не ожидал… Из‑под кровати выбрался кот‑баюн, попытался шмыгнуть из комнаты.
— Ты куда?
— Сам ведь сказал…
— Останься. Прокоп!
Домовой вылез из‑за сундука. В окне мелькнула отъезжающая царская карета.
— Мне нужна ваша помощь.
— Что делать? — за двоих спросил домовой.
— Заприте двери, занавесьте окна. Чтобы никто не смог войти или заглянуть сюда.
— Мы мигом.
Пока мои сказочные друзья занимаются выполнением моей просьбы, я складываю останки змеи в лубяное лукошко, из которого вытряхнул сушеную смородину, и накрываю их куском бересты.
— Фу, какая гадость.
Подхожу к кровати, и тут вижу примостившегося на окне комара. Крупного, с раздувшимся до безобразия брюшком. Кровопийца!
Беру полотенце. Хлоп! И только кровавое пятно на месте моего ночного мучителя.
— Все. Закрыли, — докладывают кот и домовой.
— Вот и хорошо, — беря ребенка на руки, говорю я. — Возьмите вон то лукошко — там дохлая змея и откройте лаз в подвал. Мы отправляемся в мое время.
— Я открою, — вызывается кот‑баюн добровольцем, не оставив Прокопу выбора.
Мы спускаемся в подвал. Я с мальцом на руках первым, за мной домовой с останками змеи, и последним Василий, закрывший за нами люк.
Подходим к двери с надписью: «РОДИНА МОЯ. СОВРЕМЕННОСТЬ».
От запоздалой мысли холодеет в груди. А перенесется ли ребенок в наш мир? Что если…
Но шаг уже сделан, и дверь хлопает за моей спиной. Умирающий от яда мальчик по‑прежнему стонет у меня на руках. Кот Василий открывает дверь, и мы выходим в подвал, расположенный в моем родном времени, где добрые Айболиты изобрели кучу полезных лекарств.
Лукошко сменилось семилитровым пластиковым ведром, на дне которого находится необходимая для опознания тушка ядовитой гадины. Остается только надеяться, что еще не поздно.

Глава 32
ВНУЧАТЫЙ ПЛЕМЯННИК ИЗ ДАЛЕКИХ КРАЕВ

Случайных чудес не бывает. Все чудеса хорошо спланированы и заранее подготовлены.
Граф Калиостро

— Ну‑с, молодой человек, рассказывайте.
— Что рассказывать? — Я разглядываю пачку рецептов, зажатую в руке.
Заведующая отделением сняла очки, протерла стекла уголком халата, посмотрела на свет и, удовлетворенная результатом, вновь водрузила их на нос. Бледно‑голубые глаза, увеличенные мощными линзами, скользнули по мне, словно по части интерьера, и принялись изучать вновь заведенную медицинскую карточку.
— Все по порядку. Фамилия, имя, отчество?
— Чьи?
— Ну не мои же?.. — возмущается заведующая, вооружившись авторучкой.
— Мои? — от нервного напряжения я явно утратил способность логически мыслить.
— Пациента.
— Ой! Извините. Что‑то я совсем… — Какая фамилия? Я и имени‑то его не знаю. Впрочем, какая разница. Главное — не забыть самому. Что же придумать? А… О! — Пишите. Ковалько Аркадий Иванович.
— Фамилия заканчивается на букву «в»?
— Нет, без «в».
— Аркадий Иванович, — повторяет заведующая, старательно выводя буквы на пожелтевшем от времени бланке, оставшемся еще с советских времен.
Свое имя я точно не забуду.
— Дата рождения?
— А…
Пригладив крашеные волосы с проблескивающей у корней сединой, доктор выжидающе смотрит на меня.
Значит так, парнишке на вид лет восемь‑десять. Это значит…
— Первое, ноль четвертое, девяносто пятого. В смысле, тысяча девятьсот девяносто пятого.
— Разумеется. Место проживания?
— Наверное, лучше указать мой адрес.
— Ребенок проживает с вами?
— Временно. Он не местный.
— А кем вы ему приходитесь?
— Дальний родственник. Через три колена… Я и сам порой путаюсь, кто кому кем приходится.
— Документы какие‑нибудь есть?
— Да нет.
— Почему?
— Понимаете, как все получилось. — Сунув рецепты в карман, я пускаюсь в пространное объяснение, излагая наспех сочиненную легенду. — Аркашины родители приехали еще месяц назад. Немного погостили и отправились в Николаев, проведать родню, а Аркашу оставили мне на попечение. На обратном пути должны заехать за ним, — и сразу домой. А тут вот такое дело приключилось…
— Хорошо же вы, молодой человек, присматривали за ребенком.
— Старался…
— Старались? В этих краях таких змей уже давным‑давно не встречали. И где он только ее отыскал?
— У бабы.
— Вы что?! — От возмущения заведующая даже покраснела. — По своим подружкам с ребенком ходили? Чему вы его так научите? Всяким гадостям, порочности и разнузданности. А потом удивляемся: куда нация катится? Сплошь наркоманы, тунеядцы, девки бесстыжие. А потом болезни всякие нехорошие…
— У каменной бабы, — вклинился я, прервав бичевание отдельно взятого представителя критикуемого поколения. — На курганах, скифских.
— И это вас как‑то оправдывает? Что тут скажешь?
Спасая меня, в кабинет заглянула молоденькая медсестра.
— Вера Михайловна, к Куртюковой опять прилезли друзья, и они заперлись в туалете.
— Иди, Леночка. Я сейчас подойду, разберемся.
Сестричка выпорхнула, а заведующая сосредоточила все свое внимание на мне:
— Купите лекарство, принесете сразу. Правда… кое‑чего в аптеках нет…
— Что же делать?
— Я, конечно, могу вам предложить… покупала себе, осталось…
Спустя полчаса, поняв, что медицина в крайне тяжелом финансовом положении и в больнице страшный дефицит всего, я отправился за покупками, лихорадочно размышляя на тему: «Что такое деньги и где их взять?»
Ничего дельного на ум не приходило. Из воздуха куличиков не налепишь…
Оставив почти всю уцелевшую после больницы наличность в аптеке, я с пакетом медикаментов в руке бегом бросился домой, с опаской сторонясь несущихся автомашин. Мокрый как мышь и злой как собака я ворвался в дом и, оставив пакет на столе в прихожей, устремился в ванную, чтобы смыть с тела пот и пыль.
Ванна — одно из бесспорных преимуществ цивилизации. Прыгая на одной ноге в попытке попасть в штанину брюк на ходу, я торопливо собираю вещи, указанные в перечне того, что необходимо иметь с собой больному, ложащемуся в стационаре. Простыни, лампочки, туалетная бумага… зубная паста, тюбик клея — это еще зачем? — шлепанцы… Чтобы не сбиться, принимаюсь вычеркивать из перечня то, что складываю в сумку.
Стоп! Нужно позвонить.
Набираю номер телефона, терпеливо жду, слушая треск и свист на линии, отголоски чьих‑то далеких разговоров. Гудки. Занято.
Подождем.
— Ну как там? — интересуется домовой, выныривая из‑под дивана.
— Врачи говорят — все будет хорошо.
— Целители, — уважительно роняет Прокоп, теребя себя за нос. — Может, покушаешь? Я яичницу сжарил, с луком.
— Чуть позже.
— Так остынет же.
— Да вы ешьте с Васькой‑то, а я попозже.
Нажимаю кнопку повторного набора, жду… гудки. Сколько можно разговаривать?!
Беру список с наполовину зачеркнутыми пунктами и поднимаюсь на второй этаж. Проходя мимо книжного шкафа, ненадолго задерживаюсь — коротать время у изголовья больного лучше с книгой в руках. С хорошей книгой. Это уже дело моего вкуса. Поскольку со школьной скамьи остались воспоминания о том, что плохих книг не бывает, просто каждой нужно соответствующее состояние души. Очень даже может быть…
Выбираю две: старую добрую знакомую, которую перечитывал, наверное, десяток раз, со съехавшим набок переплетом и помятыми уголками, и новинку, еще не прочитанную, а посему могущую как попасть в разряд любимых, так и отправиться в изгнание в нутро шкафа, куда не попадает свет и очень редко дотягивается рука — смахнуть пыль или добавить очередной обреченный экземпляр литературы.
Чтобы немного развеяться, я подхожу к приемнику и включаю его в сеть. Треснутая розетка, которую я собираюсь заменить вот уже который год, рассыпается, и я пальцами касаюсь обнаженных контактов. Удар тока отбрасывает руку, сведенную судорогой.
Прижимаю обожженный палец к уху.
— Где я? — интересуется тихий женский голос за моей спиной.
От неожиданности вздрагиваю и проворно поворачиваюсь. Никого.
— Кто здесь? — взволнованно спрашиваю я.
— Пусечка. Гнусечка. Что происходит? Где мы? — продолжает допытываться женский голос.
— Меньшенькая! — радостно вопят мне прямо в уши братья из моей тени.
Закрываюсь ладонями, хотя пользы от этого никакой, просто срабатывает инстинкт.
А тем временем за моей спиной продолжается возбужденная возня. Доносятся вздохи, всхлипы, звуки поцелуев, быстрый, сбивчивый шепот. Я начинаю постепенно понимать, что произошло.
Каким‑то образом удар тока стимулировал пробуждение дремлющего сознания убогонькой сестрицы Троих‑из‑Тени. Такая себе домашняя электрошоковая терапия… Решив не мешать жителям моей тени, я продолжаю сборы — потом они сами все расскажут!
Вычеркнув из списка последний пункт, собираю вещи в охапку и несу вниз. Приходится достать из кладовки еще одну сумку. Первая раздулась, словно колобок, того и гляди расползется по швам, но всего не вместила. Утирая лоб, подхожу к телефону. Поднимаю трубку. Из нее доносится свист и шелест. Что за…? Модем!
Опустив трубку, бросаюсь на второй этаж, к компьютеру.
— Что случилось? — испуганно спрашивает, выглянув из кухни, домовой Прокоп.
Не отвечая и перепрыгивая через две ступени, влетаю в свой кабинет и резким рывком мыши пробуждаю персоналку ото сна. Бегают огоньки по внешней панели модема, показывая наличие двусторонней связи. Кто‑то ведет диалог с моим компьютером, гоняя туда‑сюда безликие байты информации. Нехотя отзывается монитор, сменив цвет индикатора с желтого на зеленый. Изображение на экране медленно проявляется, прорисовываясь из черноты. В уголке монотонно мигает иконка программы связи. Кликаю на нею, разворачивая на весь экран. В строке служебной информации лаконичная надпись: «Призрак для Волхва». В окошке для сообщений категорическое требование отозваться, чуть ниже медленно ползущая по шкале от ноля до ста процентов отметка принятых файлов.
Теперь понятно, почему Наткин телефон постоянно занят — она в сети.
Разворачиваю поле для составления сообщений и набираю: «Наташа, нужно поговорить. Волхв». Выбираю из находящихся в «горячих» адресах Наткин, активизирую его и отправляю послание.
После секундной задержки, сопровождаемый звуковым сигналом, приходит ответ: «Ты куда запропастился? Почему не звонишь, не приезжаешь в гости? Завтра‑то будешь?»
Читая сообщение, можно тотчас выявить коренного обывателя сети. По игнорированию большинства знаков препинания, расстановки переносов и наплевательскому отношению к правилам правописания.
«Давай лучше по телефону» — одним пальцем набираю я.
— Что ты делаешь? — запрыгнув мне на спину и сунув нос в монитор, спрашивает кот‑баюн.
«Бери трубку».
— Брысь!
Скинув с плеча наглеца, я обрываю модемное соединение и бегу на первый этаж. Домовой благоразумно отступает в сторону, пропуская меня.
— Да, — подняв тренькнувшую трубку, говорю я.
— Привет, пропажа, — игриво приветствует меня девичий голос. — Что там у тебя стряслось? Где ты пропадал? Мы и приезжали, и звонили…
— Меня здесь не было.
— Ты, случаем, не женился, а?
— Пока нет.
— Ха! Бои на любовном фронте идут с переменным успехом?
— Что‑то вроде того. Но проблема у меня несколько другого плана… как бы это… в общем, не могла бы ты одолжить мне денег? Я отдам…
— Сколько?
— Штуку, лучше полторы.
— Баксов?
— Да нет, наших.
— Срочно?
— Желательно сегодня.
Тишина в трубке, разбавляемая далекими помехами, и затем закономерный вопрос:
— У тебя неприятности?
— Не того плана, что ты могла подумать… нужно помочь одному человечку.
— Точно все в порядке? Может, подключить папаньку?..
— Не придумывай. У меня нет никаких неприятностей. Правда.
— Честно?
— Честно‑честно.
— Тогда ладно. Жди. Через полтора часа буду у тебя. До встречи.
— Жду. До встречи.
Гудки отбоя.
Медленно опускаю трубку и поворачиваюсь к застывшим в ожидании домовому и коту‑баюну.
— Как вести себя при гостях, вы знаете. Это касается и тебя, Василий.
— А что, как что, так сразу Василий? Везде крайний.
— Ну извини.
— Какие проблемы? Я ведь отходчивый, обиды быстро забываю…
— Теперь можно и перекусить.
— Все на столе, — сообщает домовой. — Сейчас самовар поставлю, чайку соображу.
— Я, пожалуй, тоже присоединюсь, — решает кот. — Что‑то в животе бурчит…
— Ты же уже набил брюхо свое ненасытное! — возмущается Прокоп.
— Когда это было, — машет лапой кот, — к тому же умственная работа так изматывает… и все на нервах…
— С тобой по миру пойдешь, — словно случайно наступив на пушистый хвост, ворчит экономный домовой.
— Мяу!

Глава 33
ЭКСТРЕННЫЙ ВЫЗОВ

Я — фольклорный элемент,
У меня есть документ…
Баба Яга 
Л. Филатов. Про Федота‑стрельца…

— Аркаша, разливай!
— Айн момент, — отвечаю я и, свернув пробку на запотевшей бутылке, наполняю водкой хрустальные стопочки.
Данила тем временем расчленяет копченую куриную тушку. Со знанием дела — руками.
— А‑а‑а… — Пристроив оторванную лапку на блюдо среди листьев салата, он облизывает горячий жир с пальцев.
— Да положи ты ее, пускай остынет, — советует Ната. — Обожжешься…
— Не‑а.
Пока Данила терзает дичь, а Наташа наполняет тарелки снедью, я разливаю по фужерам томатный сок. Кому как, а мне нравится запивать водку. Можно, конечно, и огурчиком малосольным, и лимончиком — но соком лучше.
— Без меня не пить, — смеется Данила, спеша на кухню мыть руки.
— Уже! — кричит ему вдогонку подружка. Спустившись со второго этажа, к столу приближается кот Василий, принюхиваясь и топорща усы.
— Мур‑р‑р, — просительно мурчит он, косясь в сторону напитков.
И как он это себе представляет? В этом мире коты не только не разговаривают, но и пьют молоко, а не пиво. Вернулся Данила, плюхнулся на свое место, отчего старенький диван жалобно заскрипел, — перекосившись набок.
— Я хочу сказать тост, но не скажу.
— Тогда я скажу. — Я поднимаю стопку.
— Давай!
— Даю… Сегодня мы здесь собрались, чтобы выпить, но… не просто выпить, а по очень важной причине. И эта причина — появление на свет вот этого, с позволения сказать, товарища, который сидит тут и кривляется. Но ему можно — он как‑никак у нас новорожденный. С днем рождения, Данила.
— С днем рождения. — Наташа поцеловала Данилу в щеку, оставив огненно‑красный отпечаток помады.
С нежным звоном соприкоснулись хрустальные стопки.
— Первая пошла.
Спустя короткий промежуток времени пошли вторая и третья.
Кот обиженно фыркнул и ушел наверх, чтобы посмотреть, как там чувствует себя наш пациент, которого мы утром выписали из больницы и перевезли домой. Кризис миновал, ребенку нужен покой, уход и время, чтобы восстановить силы. Пускай еще денек побудет у меня, а завтра к обеду я переправлю его в родной, сказочный для нас мир. В царство Далдона. Где водятся лешие, плещутся в реках русалки, но нет троллейбусов, самолетов и телевидения. Он и так слишком много увидел — и в самой больнице, и по дороге из нее ко мне домой. Трудно будет ему забыть все это, даже понимая, что это всего лишь видения, навеянные магическим воздействием. Пройдет время, он вырастет, и в памяти останутся только неясные образы. Странный‑престранный сон. Ведь рассказывать правду я не стану — она ему не нужна. А вот с друзьями‑товарищами ситуация сложнее. Врать я им не могу, а постоянно отмалчиваться — все труднее и труднее. Они ведь наседают не из праздного любопытства — от желания помочь.
— Ладно, вы тут пока посекретничайте о своих мужских делах, а я схожу посмотрю, как там поживает наш юный друг.
— Ната, если он проснулся, позовешь меня.
— О'кей!
Взяв со стола яблоко, Наташа уходит наверх.
Данила откидывается на спинку, нажимает кнопку включения на пульте телевизора, который я предусмотрительно перенес на первый этаж, и, закинув руки за голову, выжидающе смотрит на меня.
— Что интересного расскажешь?
Рассказать — или нет?
— Может, по пивку? — вместо ответа предлагаю я. — Будешь?
— Можно.
— Открывай. — Подав Даниле пластиковую бутыль, я поднимаюсь на ноги. — Сейчас рыбки принесу.
По телевизору идет какая‑то передача из цикла «История родного края». Захлебываясь от переполняющей его радости, седовласый ученый в застиранном синем халате и с мощным фонарем в руках рассказывает о том громадном вкладе, который внесет в археологию эта находка.
Камера пошла назад, взяв в кадр женщину‑репортера с микрофоном в одной руке и носовым платком в другой. Пещера за ее спиной кажется мне знакомой. Словно я уже видел ее, только давно…
Заинтересовавшись, я останавливаюсь и прошу Данилу не переключать канал.
— Это величайшая находка в нашем регионе, — продолжает археолог делиться восторгом с журналисткой, наигранно изображающей живейший интерес.
Танцующий бег огней по неровным стенам пещеры, гулкое эхо шагов… наконец оператор выхватывает крупным планом расписанную примитивными рисунками стену. Танцующие человечки, охотящиеся человечки, звери… все немного блекло, краски от времени потеряли яркость и местами обкрошились, но образы довольно хорошо узнаваемы.
— Но самая главная находка, — ученый величественно указывает на что‑то лежащее на дне выдолбленного в стене углубления, — вот!
Камера приближает предмет, увеличив его на весь экран. Потрескавшийся кругляш с дыркой посередине, в которую воткнута окаменевшая кость, и затертая, но различимая буква «В» на боку.
Я вздыхаю и отправляюсь за рыбой.
— Мя‑а‑ау! — требовательно орет кот‑баюн, скатившись с лестницы.
— Что это с ним? — удивленно спрашивает Цунами.
— Алкоголик, — тяжело вздохнув, признаюсь я. Взяв чистую глубокую тарелку, ставлю ее на стол и прошу Данилу:
— Плесни немного.
Приятель открывает бутылку и наливает пива, не сводя с кота заинтересованного взгляда. Васька облизнулся и запрыгнул на диван. Данила подвинул тарелку к краю, чтобы кот свободно мог достать до нее. Баюн ткнулся мордой в пиво, чихнул, сдувая с носа пену, и принялся лакать хмельной напиток.
— Ты чему кота научил? — рассмеялся Цунами. — Конкурента растишь…
— Мальчики, вы это о чем? — спрашивает Наташа, спускаясь по лестнице.
— Я тут ни при чем, — отпираюсь я. — Сейчас рыбы принесу.
— Да вот, на троих соображаем. — Данила кивает на кота.
Ната прыскает:
— Нашли брата по интересам.
Васька тем временем вылакал свою порцию «Жигулевского» и многозначительно косится на разливающего пиво Данилу.
— Мяу!
Пока я резал на куски леща, а подружка накладывала, на тарелку всякой всячины для Саввы (так, оказывается, на самом деле зовут сына кузнеца), Васька выцыганил у Цунами еще пива. Нужно пресекать это — под градусам кота‑баюна всегда тянет на лирику. Только его срамных частушек не хватало.
И тут началось такое…
Сидя за столом при занавешенных окнах, мы и не заметили, как небо заволокло грозовыми тучами. Гром, что называется, грянул среди ясного неба. Кот Василий перепуганно нырнул под диван, едва не перевернув стол. Жалобно задребезжали стекла. Резкий порыв ветра ворвался в комнату, принеся с собой брызги дождя и запах озона.
— Окна закрой! — крикнула Наташа, подхватив полную тарелку и направившись на второй этаж.
Пока я мыл руки, Данила закрыл форточку в комнате, так что мне осталось только окно на кухне. Сверкнула далекая молния, ветер донес едва слышимый раскат грома. Управившись с непослушной занавеской, трепещущей под порывами ветра, словно знамя, я закрываю окно и запираю на щеколду.
А на улице природа все больше входит в раж. Молнии расчерчивают темное небо светящимися зигзагами огненных стрел, ветер треплет деревья, гудит в проводах и стучится в стекла потоками дождя. Осень показывает свой норов. Да, лето ушло безвозвратно.
Спешу найти свечи. При такой погоде очень часто случаются обрывы на линии электропередачи, а сидеть в темноте нет никакого желания. Зажав в одной руке тарелку с рыбой, а в другой — подсвечник с тремя оплывшими огарками, я иду в комнату.
— Вылезай, герой, — подхватив кота под лапы, вытаскиваю его из‑под дивана.
Шерсть на Ваське стоит дыбом, уши прижаты, а в глазах застыл страх.
— Налей ему еще немножко, — прошу Данилу.
При виде пива баюн немного приободряется. Перестает трястись и утыкается мордочкой в пивную пену. Цунами задумчиво вертит в руках бокал, наблюдая за игрой света на гранях стекла, и тихо произносит:
— А мы ведь не становимся моложе…
Что правда, то правда. Над временем мы не властны. Годы идут. Отпущенный нам срок с каждым мигом становится короче… Но что с этим сделаешь? Разве что в Кощеи податься, в Бессмертные… А нужна она, такая вечность?
Сидим, поникнув головами, и думаем каждый о своем, а в итоге об одном. О смысле жизни. О том, что наполняет ее смыслом, что позволит с гордостью и чувством исполненного долга взглянуть в глаза смерти и рассмеяться ей в лицо.
Спустившаяся к нам Наташа с беспокойством смотрит на наши угрюмые лица:
— Вы что, поссорились?
— С чего бы это?
— А что сидите словно буки?
— Да так — взгрустнулось…
— Понятно, совсем зачахли без женского общества. Ну вот, я с вами. Можете улыбнуться.
Улыбаемся.
— За тебя, — поднимает бокал Натка.
— Присоединяюсь.
Данила чокается с нами.
Медленно тянем золотистую жидкость, наслаждаясь каждым глотком. За окном неистовствует природа, но на душе спокойно и хорошо. Свет, мигнув напоследок, тухнет.
— Ой!
Достаю из кармана зажигалку и зажигаю свечи. Мягкий, живой свет наполняет комнату.
— Нужно подняться наверх к Савушке.
— Он спит, — сообщает Ната.
— Тогда все в порядке.
Язычки пламени притягивают к себе взгляды, завораживая. Смотришь… смотришь… и начинает казаться, что ты видишь саламандр, переплетающихся своими огненными телами в вечном танце, который постоянен и в то же время неповторим.
Язычки пламени дергаются и начинают тревожно метаться из стороны в сторону. Свет и тень сливаются, образуя причудливый образ, словно сошедший с картин импрессионистов. Постепенно краски теряют нереальную насыщенность, контуры прорисовываются, мерцание уменьшается, и становится возможным рассмотреть старушечье лицо с огромной волосатой родинкой на носу. Знакомое такое лицо…
— Эк, диво‑дивное, — всплескивает руками Баба Яга, с любопытством озираясь по сторонам. — Куды тебя занесло, соколик?
— Привет, бабанька, — высунувшись из‑под дивана, вполне по‑человечески приветствует пенсионерку‑ведьму кот‑баюн.
Ладно, это я к подобному привычный, а вот мои друзья… Данила кувырком уходит в сторону, замерши в боевой стойке и мигом протрезвев.
— Ой! — Ната всплескивает руками и прижимает их к груди. — Кто это?
— Бабушка Яга, — представляю я.
— Здра‑авствуйте.
— Здрасьте, — бурчит Яга, мигом покончив с любезностями и переходя к делу. — Беда у нас приключилась, Аркаша.
— Что‑то с Аленкой?
— С ней, родимой. Пропала она. Прямо из отчего терема умыкнул лиходей.
— Шо?! Опять? — возмущенно шипит Василий.
— Кощей?
— То точно неведомо… Только больше, пожалуй, некому. Его, душегуба, проделки. Все неймется Бессмертному. — Бабка вздыхает, шмыгнув основной достопримечательностью своего лица. — И ты куда‑то пропал…
— Уже нашелся.
— Воротишься? — скосив взгляд на Натку, спрашивает Яга Костеногова.
— Непременно.
— А…
— Остальное при встрече.
— Ты уж, волхв, поспеши.
— Непременно.
— Чудное место, право слово, — вздыхает Баба Яга. Пламя свечей дрогнуло и погасло, изображение пошло рябью и растаяло. Лишь легкий дымок поднялся над едва различимыми светлячками, мерцающими на кончиках фитильков. В сети появилось электричество, и люстра, моргнув всеми своими пятью шестидесятиваттными глазками, наполнила комнату ярким искусственным светом.
— И что все это значит? — осипшим голосом спрашивает Данила.
— Вот, теперь вы все знаете, — отвечаю я, чувствуя облегчение от того, что все разрешилось само собой — теперь они знают про сказочный мир.
— Что‑то мне так не показалось. — Данила медленно присаживается на краешек кресла, подальше от развалившегося кота‑баюна. Наполняет пустую рюмку водкой по ободок, поднимает и залпом проглатывает ее содержимое. — Ух…
— Он разговаривал? — словно сомневаясь в очевидном, Ната кивает на кота, который, пользуясь случаем, сует морду в Данилин бокал в попытке добраться до остатков пива.
— Значит, так. — Я опустился на диван и, аккуратно взяв юное дарование за загривок, ссадил его на пол. — Найди Прокопа и скажи, чтобы собирался.
— Кх‑кх, — раздалось из‑за шторки.
Данила лишь устало повел глазами и наполнил стопку по новой.
— Это ты, Прокоп?
— Я.
— Выходи, не бойся. Уже можно.
Домовой, застенчиво улыбаясь, подошел к столу и поздоровался с присутствующими.
— Доброго вечера.
— Доброго.
— Прокоп, возьми Ваську в подмогу и начинайте собираться, а мне нужно еще с друзьями поговорить.
— Заметано. — Домовой шмыгнул носом и повернулся к баюну. — Пошли, пьянь беспробудная.
Ната проводила их взглядом, повернулась к Даниле:
— Налей и мне.
Они молча проглотили огненную воду и выжидающе уставились на меня.
— Рассказывай.
— Особо‑то рассказывать нечего, вы, наверное, и сами обо всем догадались. Существует некий сказочный мир… Скорее это просто какой‑то параллельный мир, где живут персонажи наших сказок. Не вымышленные, реальные. И совершенно разные: и хорошие, и плохие, но по большей части обыкновенные — по обстоятельствам злые, под настроение добрые. И вот в этот‑то мир я и нашел дорогу. Сперва было просто интересно — все так необычно, загадочно, потом душа прикипела, встретил Аленку… как родной стал мне тот мир.
— Эти оттуда?
— Прокоп с Васькой?
— Они самые.
— Оттуда. Прокоп — домовой. Васька — как у Пушкина: «Идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит…» — кот‑баюн.
— Я так поняла, у тебя в том мире неприятности? — Наташа сразу приняла рассказ на веру. Впрочем, при таких доказательствах речь о вере уже не идет — это знание.
— Да.
— А почему молчишь? Неужели мы не помогли бы?
— Извините.
— Ладно. Потом разберемся. Ты, кажется, спешил?
— Да.
— Значит, нечего терять время, — поднимаясь, сказал Данила. — Разберемся в пути.
— Что?
— А чего? Я как раз отгулы взял на неделю…
— А у меня каникулы, — поддержала его Ната. — Сейчас домой звякну, предупрежу, и вперед.
— Вы собираетесь идти со мной?
— Ага, — перерывая содержимое сумочки в поисках мобильника, подтвердила Ната.
— И не спорь, — предвосхитив мои возражения, поднял ладонь Данила. — Это на праздник друзья ходят по приглашению, а в час беды должны являться незваными… Что берем с собой?
Спустя полчаса мы стояли у люка, ведущего из подвала в сказочное царство Далдона.
— Тсс… — Я прикладываю палец к губам. Нет у меня желания вылезать из подвала, если в комнате кто‑то находится. Мы‑то, конечно, приняли необходимые меры, чтобы избежать этого, но прошло почти три дня… Если, царь Далдон искал меня, то запертые двери не остановили его молодцов.
Прижимаюсь ухом к деревянной створке и прислушиваюсь. Где‑то рядом скрипит дерево. Словно кто‑то методично водит наждачкой туда‑сюда. Что это такое может быть? Может, крысы?
Но звук как будто доносится сзади.
— Васька, просил же не шуметь.
— А что я?!
— Когтями царапаешь.
— Ну и что? Открывай уже — терпеть мочи нет.
— Чего терпеть?
— На двор хочу.
— А‑а‑а… Пиво наружу просится.
Осторожно открываю засовы, приподнимаю люк и выглядываю. Темно. И вроде как пусто.
Хлестнув меня по носу пушистым хвостом, мимо пролетело кошачье тело с дико вытаращенными глазами. Мелькнув блеклой тенью, Василий выскочил из комнаты, загремев в сенях.
— В доме никого, — сообщил проворный Прокоп. Первым из подвала выбрался Данила, держа на руках посапывающего Савушку. За ним Натка и домовой.
Захлопнув люк, я облегченно вздохнул. Первый этап пройден удачно.
— Может, кто‑нибудь свет включит? — предложила подружка. — Где тут у тебя выключатель?
— Свечки на столе в комнате.
— Здесь что, электричества нет?
— Нет.
— Ладно. Где там моя зажигалка… Ой!
— Что случилось?
— Не знаю… — Наташа сунула мне в руку кресало. — Как оно оказалось у меня в сумочке?
— Это твоя зажигалка.
— А?
Скрипнула дверь, чей‑то голос раскатисто спросил:
— Кто там?
— Да нет там никого, — перебил его второй. — Откуда взяться?
— Мало ли откуда… волхв все же.
— Чего топчетесь? Заходите.
Мое вежливое предложение вызвало панику. Что‑то загремело, кто‑то вскрикнул, скрипнули доски крыльца. Убежали.
— Данила, давай положим ребенка на кровать.
— Зажигай свечи. А‑то в темноте споткнусь…
— Сейчас. Прокоп, принеси из комнаты свечки. Домовой бегом бросился выполнять мою просьбу.
Все‑таки хорошо обладать ночным зрением.
Но свечи не понадобились. В сенях вновь загрохотало, мелькнул факел, и в комнату влетел растрепанный мужик. Всклоченные волосы, черные круги вокруг лихорадочно блестящих глаз, порванная на плече рубаха, заляпанная грязью, с прилипшими листьями и травинками.
Обведя всех собравшихся безумным взглядом, он вздрогнул, увидев ребенка на руках у Данилы.
— Сынок…
Словно услышав этот молитвенный полустон, малыш проснулся и с радостным вскриком спрыгнул на пол.
— Папанька! — Повиснув на шее опустившегося на колени кузнеца, мальчонка торопливо, взахлеб делится впечатлениями от таинственного мира волхвов. Где чудные кареты едут сами по себе, словно печь Емели‑бунтаря, только при этом зело воняют; где растут железные деревья, на раскидистых ветвях которых нет листьев, но зато какие‑то великаны натянули между ними веревки, наверное, чтобы сушить свои гигантские рубашки, только он ни одной не видел; и еще там есть маленькие прозрачные груши, едва заметные днем, но иногда ночью в них вспыхивает огонь, ярче, чем от горящего полена, словно кто‑то крохотный достал из‑за пазухи чудо‑перо жар‑птицы. А еще… и еще… Ребенок готов был изливать свой восторг от короткого приключения до утра, но оторопело замершие в дверях царские краснокафтанники вспомнили о цели своего ночного бдения. Один из них, бородатый ветеран с косматыми бровями и носом картошкой, прокашлялся и изложил суть своей просьбы:
— Значицца, эта… уважаемый волхв, царь наш батюшка, долгих лет ему, благодетелю, изволил распорядиться, чтобы мы, как только вы объявитесь, тотчас вас к нему сопроводили с нижайшими поклонами и со всяким почтением. Вы уж не откажите в милости… извольте проследовать во дворец.
— Как раз туда и собирались. Сейчас только соберусь…
— Мы туточки, на крыльце обождем…
— Хорошо.
Стрельцы дружно развернулись и вышли из хаты.
— Обожди, — окликнул я бородача. — Оставь факел.
Он отдал мне страшно коптящую палку, обмотанную пропитанной маслом тряпкой, а сам скрылся в сенях, осторожно прикрыв за собой дверь.
Стараясь ничего лишнего не поджечь, я прошел к печи и только здесь позволил огню перебраться на свечи, которые осторожно укрепил в резных подсвечниках. Стало значительно светлее.
Кузнец, не выпуская сына из рук, утер замызганным рукавом навернувшиеся на глаза слезы.
— Я твой вечный должник, волхв Аркадий… Скажи только, что я могу сделать для тебя? Клянусь, все исполню. На край света пойду…
— Ничего мне не нужно. Я просто сделал свое дело — то, что должен был сделать. А теперь идите домой, обрадуйте свою маму.
— Может…
— Идите‑идите.
— Благодарствуйте, от всего сердца. — Подхватив сына, кузнец, весь как‑то даже посвежевший лицом, с мокрыми сияющими глазами, поспешил прочь, неся благую весть.
Проводив его взглядом, я повернулся к своим друзьям и только развел руками:
— Вот такая жизнь, други…
Други‑товарищи посмотрели на меня, затем друг на друга и рассмеялись.
Так есть же с чего… Переход из мира в мир сопровождается изменением всего переносимого в соответствии с местными условиями. Одежда тоже претерпевает изменения, стараясь соответствовать если не моде, то хотя бы возможностям текстильной промышленности и назначению детали гардероба. Вы можете представить на улицах этого сказочного городка человека в космическом скафандре? В принципе в сказке все возможно… Но тут вам не сказка, здесь вам законы иные, пусть и сказочной, но реальной жизни. Не может ходить по улицам Царьграда космонавт — и все тут. Не берусь предположить, во что трансформируется скафандр, а для практических опытов нет ни возможности, ни желания, но вот результат превращения некоторых модных в начале двадцать первого века вещей стоит прямо перед моими глазами. И теперь‑то я понимаю, отчего остолбенели царские стражники. Для начала (воспитание требует пропустить вперед женщину) попытаюсь описать наряд Натки. Первое, что приходит на ум, — это сказка про сиротку, которой царь поставил неразрешимую задачку: чтобы в гости к нему и пришла, и приехала, чтобы голая была и в одежде, и что‑то там еще с подарком. Она и заявилась на козе, в сеть рыбацкую замотанная… Но ей‑то было всего семь годочков… Что‑то подобное произошло и с Наташей — ее более чем короткая юбочка и полупрозрачный топик трансформировались соответственно в кружевные панталоны из далекого Парижу и в кусок паутины, весьма сомнительно укрывающий бюст подруги от посторонних взглядов. Добавьте к этому кожаные лапти на босу ногу и лукошко в руках.
— Прикольно, — только и сказала она.
С одеянием Данилы тоже произошли изменения, не столь кардинальные, но тем не менее… Стоит передо мной здоровяк в обрезанном по пояс плаще и в лихих казацких шароварах. Ну нет в этом времени спортивных костюмов…
— Так идти к царю нельзя… — решил я.
— Ну почему же? — осматривая свой новый наряд, произнесла Ната. — По мне — так очень даже ничего…
Отворив крышку моего одежного сундука, мы принялись выуживать оттуда рубахи и штаны. Ната лишь носик сморщила.
— Оно же все колючее…
— А что делать?
Данила выбрал себе самую большую из моих рубашек, остальные просто не выдержат напора его плеч, решив оставить колоритные штаны. Ната, просмотрев содержимое сундука во второй раз, лишь тяжело вздохнула.
— Ладно, осознал, раскаялся, — сказал я, признавая свое упущение. — Останешься здесь, а мы к царю, потом постараемся что‑нибудь тебе прикупить. А пока, вон, в простыню завернись…
— Вот так всегда.
— Что поделаешь — такова ваша женская доля.

Часть VI
КТО ИЩЕТ, ТОТ ВСЕГДА НАЙДЕТ

ГЛАВА 34
УНЕСЕННЫЙ ВЕТРОМ ИЗ‑ЗА СОБСТВЕННОЙ ГЛУПОСТИ

Оставь одежду — всяк сюда входящий.
Надпись у входа в ад, после очередного кислотного дождя, слегка разъевшего краску

Огромное море бушующей магмы жадными языками пламени тянется к раскаленному небу, на алой, до боли яркой палитре которого мерцает пара глаз. Загадочно раскосых, с сияющими в непроницаемой черноте зрачков багровыми искорками. Они с холодной заинтересованностью изучают бескрайние просторы колышущейся багровой лавы и затерянный среди этой потрясающей бесконечности крохотный островок твердой земли. Аспидно‑черная плита непонятного происхождения шириной не более десятка метров и вдвое больше длиной.
Пылающие небеса пронзает белый луч света и, отразившись от гладкой поверхности плиты, на черной поверхности которой тают даже отблески пламени, исчезает в небытии. А на месте соприкосновения тьмы и света появляется крохотная фигурка человека. Он испуганно озирается и в недоумении поднимает глаза вверх. Их взоры встречаются, и в глазах на небе впервые появляется оттенок каких‑либо чувств… Растерянность. И это беспомощное существо должно защищать вселенское добро? И против кого?
Бушующая магма вздыбливается, и из ее недр поднимается волна, которая со страшной скоростью устремляется на крохотный черный прямоугольник, на котором застыла точка — человек. Скорость несущейся волны уступает лишь скорости ее роста. Она достигает небес, глаза слегка щурятся, словно в попытке защититься.
Тонны магмы обрушиваются на черную поверхность, накрыв испуганного человека с головой.
Яркая вспышка… нечеловеческий крик…
Пушистые ресницы дрожат, отчего небеса покрываются мелкой рябью, словно поверхность пруда от утреннего ветерка.
На черной поверхности остаются человек и некто, закутанный с головы до ног во все черное.
Теперь уж глаза на небе совсем растерялись. Они недоуменно перескакивают с одной фигурки на другую. Что здесь происходит? А как же вечная борьба добра и зла?
Но нет дела маленьким человечкам на вечном поле битвы до космического масштаба предстоящего действа. Они слаженно обнажают мечи и движутся один к другому с твердым намерением решить затянувшийся поединок. Сейчас и здесь…
Мощный толчок сотрясает Вселенную. Море смешивается с небесами, глаза тают, фигурки исчезают, и вот… шар для гадания, подпрыгивая, скатывается к краю стола. Я чудом успеваю подхватить его, не дав разбиться, но второй, более сильный толчок выбивает из‑под меня стул, и я лечу под стол. Из‑за резкого выхода из транса в глазах плывет разноцветный хоровод огней.
Рядом вверх тормашками падает Баба Яга, не забыв помянуть чью‑то матерь по имени‑отчеству. Ее костяной протез чувствительно бьет меня под ребра, вышибая дух.
А свихнувшаяся избушка продолжает выделывать коленца. Она то подпрыгивает, то приседает, то прытью мчится куда‑то, то столбом замирает на месте.
Мы с Бабой Ягой катаемся по полу, налетаем на движущуюся мебель и стены и яростно взываем к рассудку свихнувшейся избушки.
Результат нулевой.
При очередном скачке хозяйка избушки вылетает в раскрывшуюся дверь и, пронзительно ругаясь, летит с крыльца, потеряв отвязавшийся протез. Последний отлетает мне в лоб, а затем в угол, где со звоном врезается в самовар.
И тут скачки прекращаются, сменившись мелкой дрожью.
Потирая ушибы, на дрожащих ногах выхожу на крыльцо.
Свернутый набок череп скалится мне в лицо, но молчит. Зато Баба Яга — Костяная Нога не собирается, по всей видимости, замолкать в ближайшее время. Ее выражения, наполненные метафорами, аллегориями и гиперболами, достойные быть занесенными в скрижали народной мудрости, хлещут почувствительнее иного урагана.
Не завидую я тому, кто умудрился вызвать на себя праведный гнев Бабы Яги… хотя вообще‑то она очень милая старушка…
Держась за дверной косяк, задираю голову к небу и медленно опускаюсь на крыльцо.
Сквозь густые заросли терновника, в которые забилась избушка на курьих ножках, окружающая действительность просматривается выборочно — фрагментами, кроме того места, где, потирая ушибленный зад и потрясая кулаком, состязается сама с собой в изощренной словесности Яга. Мечущаяся избушка протоптала сквозь заросли просеку, да такую, что хоть сейчас начинай засыпать гравием и заливать асфальтом — отличная трасса для гонок получится…
Чуть правее и выше, задевая килем за верхушку огромного дуба и хлопая обвислыми парусами, сквозь огромные прорехи в которых видно голубое небо, мерно покачивается корабль. Самый обычный: крутые бока, бюст пятого размера неизвестной античной героини на корме, наиболее выпирающая часть которого вырезана с поражающим воображение натурализмом, две мачты — посередине высокая, с бочкой на самой макушке, где обычно несет вахту впередсмотрящий, а та, что спереди, — поменьше.
Видеть такие корабли мне уже доводилось. И не раз. Время от времени, при высокой воде, купцы отваживались проходить до самого Царьграда, дабы не везти товар посуху — так и дорожный налог меньше, и возможность уберечь товар от грабителей и прочих лиходеев выше. Но те корабли вели себя как предписано законами природы, а этот? Форменное безобразие! Вместо того чтобы, как положено всякому порядочному судну, плыть по воде, он преспокойненько парит в небесах.
— Так заикой стать можно, — косясь на зависший над дубом корабль и облизывая перепачканную в белом мордочку, сказал кот‑баюн.
— Не боись, — успокоил я пушистого поэта. — Это обыкновенный сказочный летучий корабль. Про него даже одноименная сказка есть.
— Да при чем здесь это корыто… эка невидаль!
— Тогда что?
— Да я только перекусить собрался…
— Опять сметану воруешь? Уши надеру!
— Кто ворует?! Я? — Задохнувшись от возмущения, кот перестал облизываться. — Во‑первых, это не сметана, а сливки. Во‑вторых, воруют чужое, а это общее. И вообще…
— Ну ты наглец…
Словно не слыша меня, кот Василий выдержал паузу и продолжил:
— …поскольку я занят умственным трудом, постоянно в душном и тесном помещении, то и трачу значительно больше килокалорий, чем вы, которые постоянно на воздухе.
— О чем же ты таком важном думаешь?
— Я готовлю речь, с которой ты обратишься к народу царства Кощеева после того, как свергнешь тирана и кровопийцу и примешь в свои окровавленные руки державный скипетр.
От сказанного я просто растерялся.
— Да что, тебе крынки сметаны для меня жалко? — неожиданно закончил кот.
— Да нет… просто…
— Спасибо! Только ты сам скажи об этот Прокопу.
— О чем?
— О том, что разрешил мне кушать сметану, когда захочется.
— Я разрешил?
— Ты! — уверенно заявил кот.
В этот момент из‑за борта корабля показалась чья‑то рука и выбросила глиняный сосуд. Пустой, как стало понятно после того, как он разбился о землю у самых моих ног.
— Смотри, куда бросаешь! — заорал кот‑баюн, который из двух талантов барда: идеальный слух и сильный голос, обладал в избытке только вторым, причем за счет первого. — Бросают тут всякие… Я на вас в Гринкисс заявлю, вы мне все пустыни кактусами засадите, все реки вспять и моря наизнанку…
Неизвестно, до чего бы договорился баюн, но тут вместо руки показалось заплывшее салом лицо в крохотной короне, удерживаемой на макушке посредством шнурка, пропущенного под подбородком на манер ремешка военной каски. Широкое лицо расплылось в улыбке, став еще шире, и радостно закричало:
— Люди! Люди!!!
Кот Василий презрительно ухмыльнулся и извлек из‑под обломков кувшина небольшую тряпицу, на которой косо‑криво было что‑то нацарапано, внимательнейшим образом изучил, понюхал даже, затем, сохраняя маску непробиваемого превосходства, протянул мне.
А на корабле продолжали надрываться:
— Люди! Люди!!!
Странный какой‑то…
Баба Яга тем временем несколько притомилась, поток ее красноречия иссяк, и она переключилась с теории на практику. Оружие пролетариата свистнуло в воздухе, брошенное слабой женской рукой, но с применением нешуточной магической силы.
— Лю…
Со звонким: «Бум‑с!» крик оборвался, и неохватное лицо скрылось с наших глаз.
— Ну что ж вы так, бабушка? — Я укоризненно покачал головой. — Ведь можно было сначала поговорить…
— Че с ним, нарушителем спокойствия, байки травить, — отмахнулась Яга и направилась к избушке, ласково успокаивая перепуганное строение.
Получив минутную передышку, я расправил найденную записку и прочел:
«Тому, кто меня найдет…»
Ага!
«… и вернет на землю, дарую свою царскую благодарность и руку дочери».
Вместо подписи — печать с лаконичной надписью — «ЦАРЬ».
Понятно. Будем опускать… э‑э‑э… лучше скажем иначе. Будем обеспечивать спуск на грешную землю. Только сперва насчет царевны нужно уточнить, а то мало ли что?
— Васька, пособи!
— Морду бить будем? — топорща усы, предположил кот‑баюн. — Разумеется, только в целях воспитания.
— Нет. Спасать.
— Эт зачем? Он, значицца, в нас кувшинами, избушку нервенной сделал — в клинику на реабилитационные курсы нужно отдавать, а мы помогай?
— Он царь.
— Тьфу на него!
— За спасение награду обещает.
— Я и говорю — нужно спасать. А большая?
— Кто?
— Награда.
— Написано: царскую благодарность и руку дочери.
— А про половину коня за царство там ничего не написано?
— Чего?
— Ну, полконя за царство!
— Наоборот. Полцарства за коня.
— Так написано?
— Нет. Про половину царства ничего нет.
— Жмот. Больно нужна нам его дочка. С этими прынцессами одно беспокойство. Крадут кто не лень.
— Так ты поможешь мне?
— А что надо?
— Кошкой поработать.
— Да ты че! — Поджав хвост и сделав глаза по полтиннику, кот‑баюн поспешно попятился. — Ну повязала Аленка разок бантик, но это ни о чем не говорит…
— О чем ты?
— А ты?
— Я хочу обвязать тебя веревкой и забросить на корабль, чтобы потом подтянуть его к дереву.
— А… — воспрянул духом кот. — А я‑то… Сказано — сделано.
Не прошло и часа, как мы приступили к реализации моей идеи.
Придерживаясь одной рукой за макушку дуба, я привстал и, удерживая кота‑баюна за шиворот, раскачал его и перебросил через борт летучего корабля.
Со словами: «Не жди меня, мама, хорошего сына…» — Василий оказался на корабле.
Ослабив петлю, он пропустил бечевку через кольцо на палубе и осторожно спустил ее вниз. Следом пошла крепкая пеньковая веревка, вполне способная исполнить роль буксирного троса.
Крепко привязав корабль к дереву, я, поддерживаемый Троими‑из‑Тени, перебрался на корабль.
Кот‑баюн с дотошностью налогового инспектора производил ревизию корабельного имущества, — пользуясь тем, что коронованный толстяк пребывал в бессознательном состоянии, — с целью определения вероятного размера вознаграждения.
— Василий!
— Да? — пересчитывая уцелевшие кувшины, ответил он.
— Верни корону, пожалуйста.
— Какую корону?
— Ту, которая была на царе.
— Каком царе?
— Вот этом. — Начиная терять терпение, я указал на толстяка, раскинувшегося в позе загорающего курортника.
— Не брал я никаких корон! Может, закатилась куда?
— А что это у тебя на шее?
— Где?
— Вот!!!
— А… это ошейник.
— Ага… Вот и положи его на место. Он чужой. И к тому же совершенно не твоего размера.
— Ну и ладно…
С показной брезгливостью сняв с шеи корону, он бросил ее под ноги, а сам занялся дегустацией напитков. Выковыряв из кувшина залитую воском пробку, он нюхнул, пригубил и жадно припал к горлышку.
— Жажда мучит, — между глотками пояснил он. Уважительно оценив богатство оттенков и величину набухающего на лбу царя синяка, я принялся приводить его в чувство.
— Что со мной? — открыв глаза, поинтересовался царь.
— Шел, поскользнулся — упал. Очнулся — гипс, — пояснил слегка осоловевший кот.
— А? — Лицо толстяка, и без того не обремененное интеллектом, стало совсем идиотским.
— Не волнуйтесь, — успокоил я его. — Мы вас спасем.
— Мы раз… бо‑бо… бобойнички… к нам не подходи, а то зарежем, — старательно, но мало похоже на оригинал запел кот Василий.
Пора что‑то делать с этим юным дарованием, пока он меня под монастырь не подвел…
— Может, спустимся на землю и там поговорим?
— На землю? — словно не веря своему счастью, переспросил царь.
— Да уж, — многозначительно изрек кот‑баюн, — Бабе Яге много чего захочется сказать…
Царь побледнел и приложил руку к шишке:
— А она меня не съест?
— Сейчас спрошу.
Перевесившись через борт, я прокричал:
— Яга Костеногова, можно вас на минутку?
Кряхтя и держась за поясницу, она вышла на крыльцо:
— Аиньки, голубчик?
— Здесь вот интересуются: вы его есть не будете?
— А он царевич?
— Нет!
— Тодыть, может, королевич аль прынц какой залетный?
— Нет! Он царь.
— Не… Цари, они для здоровья вредные. Пущай не трусит, есть не буду.
— Она не будет, — успокоительным голосом сообщил я царю.
— Ик! Она на дио‑ие‑иете, — едва ворочая заплетающимся языком, сообщил Василий, с сомнением изучая опустевший кувшин. — Ик!
— А что с кораблем? Почему вы его посадить не можете?
— Куда посадить?
— На землю.
— Понимаешь, тут такое дело… — Толстяк заметил валяющуюся корону, сдул с нее кошачью шерсть и водрузил на макушку, зацепив резинкой за подбородок. — Слова заветного не знаю.
— Забыл? — участливо спросил я.
— Нет. Просто не знаю. Знай я слово заветное, способное корабль на землю опустить, так неужто по небу аки перекати‑поле по воле ветра туда‑сюда носился бы?
— Ик! — Любовно обняв кувшин, кот‑баюн свернулся калачиком и сладко засопел.
Законченный алкоголик.
Осмотревшись, я обнаружил бухту каната. Полсотни метров будет — должно хватить. Размотав, я перебросил один его конец через борт. Извиваясь, словно аспид, просмоленная пенька достала земли, свившись невостребованной частью в несколько широких кругов.
— Сейчас я привяжу ее к мачте, и вы спуститесь.
— А как?
И правда, сомнительно, чтобы эти хилые ручонки были в состоянии выдержать огромный вес шарообразного тела. Остается еще возможность использовать для транспортировки ступу Яги — Костяной Ноги, но, во‑первых, вряд ли она разрешит — после того разгрома, который учинился благодаря летучему кораблю, а во‑вторых, у меня нет уверенности относительно грузоподъемности ступы. При всем желании я вместе с Васькой и Прокопом потяну не более чем на треть царя.
Впору от такой незадачи добру молодцу головой поникнуть.
— Может, попросить Ягу, пускай вас в лягушку превратит? Я в карман посажу и на землю снесу.
— Нес‑солидно, — возразил кот‑баюн и снова засопел.
— А она сможет?
— Легко, — уверенно пообещал я.
— А обратно сумеет?
— Суметь‑то сумеет, но…
— Может не получиться?
— Если захочет — получится.
— Тогда в чем сомнения?
— А если не захочет?
Царь мгновенно позеленел, словно примеряясь к образу, в котором, может статься, ему придется прожить остаток дней.
— А может, как‑нибудь так?
— Как?
— Ну так… как‑нибудь…
— А он плавать умеет? — почему‑то шепотом спросил Гнусик. — Может, сбросить его в озеро, авось не разобьется…
Уж очень это «авось не» на «наверняка» похоже. До воды метров сорок будет. И тут мой взгляд упал на якорный барабан, на который навита целая бухта крепкого каната, почему‑то наискось обрезанного на конце. Интересно, кто и для какой цели обрезал якорь. Не на металлолом же его, в самом деле, украли…
Вот и приспособление, которое послужит нам для создания лифта.
Внимательно осмотрев каждый сантиметр каната, я удостоверился в его прочности и перепачкался по локоть в черном дегте. Затем проверил работу тормоза. Сдается мне — выдержит.
Поставив царя на ноги, я, не обращая внимания на его тяжелые вздохи, принялся его привязывать. Нелегкая это работа, скажу я вам, и неблагодарная — то жмет ему, то камзол выпачкался… все нервы вымотал.
Затем настал мой черед отомстить ему, но я ограничился кратким:
— До скорой встречи на земле!
Барабан нехорошо затрещал, но канат послушно начал стравливаться, приближая царя к твердой земле.
К тому времени, когда пассажир импровизированного лифта опустился на землю дрожащими ногами, а следом и пятой точкой, что обозначилось тем, что рукоять тормоза перестала вырываться из моих рук, я уже чувствовал усталость и боль в натруженных предплечьях.
Оставив царя приходить в себя, я опустился на палубу и с наслаждением вытянулся, дав отдых мышцам и с интересом наблюдая за странной тучей, движущейся под углом ко всем остальным. Если только это не оптический обман, вызванный расстоянием и бьющими в лицо солнечными лучами.
Когда крики снизу стали совсем уж истошными, я поднялся и перевесился через борт.
— Чего вам?
— Отвяжите меня.
— Сейчас, только спущусь.
Ухватив пускающего слюни кота за шиворот, я сунул его в первый попавшийся мешок, проигнорировав праведное негодование, и, закрепив поклажу на спине, начал спускаться, поддерживаемый Троими‑из‑Тени. Которые, в последнее время, после того как при помощи невольного электрошока их сестра вновь обрела разум, стали менее навязчивы, если не считать постоянного бубнежа Пусика, смешков Гнусика и редких комментариев меньшенькой. С ней мы до сих пор не познакомились — по причине ее врожденной скромности. Даже имени ее не знаю.
Отвязав царя и вытряхнув под куст пьяного кота‑баюна, я направился в избушку — вести с Бабой Ягой переговоры по поводу временного размещения нового постояльца. Вообще‑то Яга по прозвищу Костяная Нога — очень добрая и отзывчивая старушка, хотя и ведьма, и старательно скрывает положительные черты характера, выпячивая отрицательные, даже те, которых в ней отродясь не было. И делает это так профессионально, что мало кто успевает узнать ее поближе.
Вот и сейчас ради имиджа она заломила такую цену, что управляющий «Хилтона» слюной изошел бы, узнай о подобном. Поторговались маленько и сошлись на относительно приемлемых условиях.
Яга вышла вслед за мной на крыльцо, внимательно осмотрела царя и ткнула меня локтем под бок.
— Представь нас.
Откашлявшись и собравшись с мыслями, я выдал такое, что любой герольд позавидовал бы:
— Яга Костеногова. Магистр черной, белой и всякой разной прочей магии, повелительница духов, обладатель вековой му…
Снова удар под ребра и шепот:
— О возрасте ни слова.
— …виртуоз ступы и помела, ее блинчики божественны.
Последний аргумент произвел на нашего гостя неизгладимое впечатление. С сомнением посмотрев в его заблестевшие глазки, я только и сказал:
— Царь.
— Как мило, — улыбнулась Яга.
Царь, против ожидания, не потерял сознания от ее улыбки, а наоборот, ответил ей тем же. Отчего его глазки совсем затерялись среди складок.
И тут он совершил крайнюю глупость, сказав:
— Вопрос о руке царевны мы оставим пока открытым.
Взгляд Яги полыхнул огнем, отчего мигом протрезвел кот‑баюн, а на мне задымились сапоги.
— Этой части вознаграждения я недостоин.
— Может, подумаешь?
— Нет‑нет.
— И что мне с ней делать, с дурой набитой? — вздохнул царь.
— Мы лучше половиной царства возьмем, — заявил расчетливый Василий.
Эх, Вася‑Вася, не туда ты пошел… не поэт из тебя великий получится, а казначей.
Пока враз помолодевшая Яга крутилась на кухне, расстилая скатерть‑самобранку, а царь парился в бане, я прочно закрепил корабль, задал корму Урагану и вымыл руки, с трудом очистив их от смолы.
Расположившись за столом, некоторое время мы были заняты процессом, не очень‑то располагающим к разговорам. Позже, когда даже царь успел насытиться, мы с интересом выслушали его историю. Довольно поучительную для тех, кто способен учиться на чужих ошибках.
— Жил я хорошо, спокойно, правил людишками своими: одного накажу, другого награжу, дочку растил — красавицу неписаную — себе отраду, людям государыню будущую. А подошла пора царевну замуж отдавать, разослал гонцов во все концы света, с портретами дочкиными, мастерами изображенными. Сватов понаехало — уйма. Владыки заморские от мала до велика. И всяк, слышь, на руку ейную претендует. Товару, поди, одна штука, а купцов — сотня. Что делать? За одного отдашь — остальные обидятся. Который плюнет да на пиру свадебном с горя напьется, так это еще ничего, а другой и войной попрет. Не в приданое, так оружием царство получить.
— Тяжела доля царская, — вздохнула Яга.
— Ох, тяжела, — хлебнув медовухи, признался царь. — Пригорюнился я, не знаю, что делать, а тут мой генерал совет дает: «Скажи, государь, мол, за того дочь отдам, кто задачку мою решит — чудо невиданное, корабль летучий ко дворцу доставит». Что делать? Сказал. Гости поворчали да начали разъезжаться. Ни одного не осталось. Хотел генерала казнить, потом передумал. Приказал в полгода корабль чудесный найти и мне доставить.
— Зачем?
— Как зачем? У соседа моего, который год как помер, сын единственный, красавец — статью и ликом на славу удался, а уж умный… жуть! Но норовом скромен. Вот — за него и отдал бы доченьку. Молодята над внуками да внучками бы работали, я двумя царствами правил бы, силы государству добавляя.
— Ох и хитер… — уважительно заметил баюн.
— Да не вышло по моему желанию, — вздохнул царь.
— Что ж так?
— Не прошло и месяца, как я волю царскую огласил, приходит во дворец холоп, с головы да ног сажей перемазанный.
— Ты, — говорит, — обещал дочь отдать за того, кто корабль летучий ко дворцу доставит?
— Обещал.
— Я исполню твое повеление, а ты за меня царевну отдашь?
— За тебя, холопа неумытого?
Осерчал я, велел кинуть в темницу сырую, крыс полную. Пущай над судьбою своей непутевою помыслит. А сам на крыльцо. Над дворцом корабль висит — чудо чудное. Тотчас за женихом послал, пущай вступает во владение. Уж внуков хочется невмочь. А трубочисту неумытому посулил полный кошель злата да жбан водки опосля свадьбы, и чтоб больше в царстве моем не показывался.
Обрадовался он, руки‑ноги целовал, отцом‑матерью величал.
— Секрет управления кораблем тебе открою, — говорит, — за доброту твою и справедливость.
Оно и правильно, дело хорошее. Поднялся я на корабль. Паруса на ветру трепещут, снасти аки струны звенят, на столике яства, вина разные. Хорошо царя встречают. Прослезился я. Хотел даже трубочисту шапку с чела царского подарить. Но не подарил — ветер крепко дул.
И тут генерал (далее следует несколько отличающаяся от дарвиновской теория происхождения одного отдельно взятого homo sapiens), язви его душу, выхватывает меч и рубит якорь.
А трубочист — морда неумытая, кричит:
— В добрый путь!
Видать, сговорились за моей спиной, изменники.
— А что дальше? — спросил я.
— Да вот, почитай, уж год болтаюсь по небу, питаюсь чем придется, исхудал совсем.
Конец стенаниям царя положила избушка на курьих ножках. Она сперва подпрыгнула, затем села на зад. Миска со смородиновым вареньем подлетела вверх, размазав свое содержимое по всей необъятной ширине царского лица. Медное блюдо из‑под утки, разбросав обглоданные кости, попыталось достать меня, но я оказался проворнее. Еще раньше стул выскочил из‑под меня, и ваш покорный слуга опрокинулся на спину, растянувшись на полу и звонко приложившись затылком.
Злой как черт выскакиваю на крыльцо и замираю с раскрытым ртом. Рядом с кораблем кружит огромная тень, стремительно пикирующая в моем направлении.
Не успел я пошевелиться, как меня тут же обслюнявили с головы до ног.
— Нашел! — закричала Правая голова.
— Отыскался, родимый! — Средняя.
— Не ждали? — Левая.
Проведя рукавом рубахи по лицу, я частично стер последствия ласки Змея Горыныча. Который до того разгорячился, что вокруг него витает целое облако пара.
Наверное, очень спешил…
— Я тоже рад тебя видеть.
— И я. Я. Я.
— Только в следующий раз постарайся свое появление не сопровождать таким переполохом. А то Яга осерчает…
— Да я тихо.
Но Баба Яга почему‑то не спешила появляться на крыльце, разбрасывая молнии направо и налево. Осторожно заглядываю внутрь избушки. Мои глаза от изумления лезут на лоб. Только представьте себе эту картину.
Посреди комнаты на полу сидит Яга и держит на руках царя, вес которого на порядок больше, чем ее собственный, при этом она нежно качает его и слизывает смородиновое варенье с его довольного лица. Идиллия, одним словом.
— Любви все возрасты покорны, — мурлычет кот‑баюн, осторожно выскальзывая из избы.
Я на цыпочках следую за ним, размышляя о непредсказуемости Его Величества Случая.

Глава 35
БАШНЯ С ЯЙЦАМИ

Люди добрые, пода‑а‑айте жертве запрещения абортов…
Попрошайка в пригородном поезде

— Это тебе, — протягивая полупустую кружку, говорит кот‑баюн.
— А что это? — опасливо косясь на черную маслянистую кашицу на дне деревянной посудины, интересуюсь я.
— Кохвия.
— Кофе то есть.
— Ну да.
— Откуда?
— Баба Яга наколдовала.
— Да я пить не хочу…
— И не надо. Я сам выпил — вкуснотища. Только на вкус противная, а так очень даже ничего.
— Привыкнешь.
— Ага. Ну на.
— Зачем? Сам пойди сполосни.
— Гадать.
— Как?
— На кохвейной гуще.
— Не мои методы — я все больше по старинке.
— Точно не нужно? — уточнил Василий.
— Точно.
— Все‑таки мне мыть придется, — понурив голову, вздыхает он и направляется к колодцу.
Гадание на кофейной гуще — метод, конечно, примитивный, девкам во время посиделок развлечение, но даже он мне неподвластен, не говоря уж о более серьезных способах магического предсказания. Вот такой из меня волхв… волхв, который завтрашнюю погоду узнает не по полету птиц и шелесту листвы на деревьях, а из прогноза погоды на первом канале.
Да и что толку гадать, если через полчаса ведьмы установят точно — ошибся ли Змей Горыныч, когда говорил, что видел, как Бессмертный с царевной скрылся в Мрачных Чертогах, или этот некто в черном плаще и со связанной девушкой на плече действительно мой заклятый враг.
Забросив за спину выкованный мне в подарок меч, я проверил, удобно ли расположена рукоять. Одним движением рука заводится за голову, пальцы сами сжимают рукоять, миг — и вот уже сияющая полоска смертоносной стали нацелена противнику в сердце. Осторожно возвращаю меч в ножны, стараясь не отрезать самому себе уши, и начинаю обход лагеря, раскинувшегося под сросшимися кронами корявых лип.
На оголившемся во время недавних дождей корне сидит Владигор в человеческом обличье и грызет кусок вяленого мяса, по своим вкусовым качествам не уступающий подметкам старых калош. Его волкодлаки прочесывают лес вокруг замка и Чертогов, пытаясь найти какие‑нибудь следы Кощея и Аленки, но пока безрезультатно.
Обхожу толстый канат, удерживающий на привязи летучий корабль, которым мы воспользовались с любезного разрешения царя, который пожелал отправиться с нами. Только сдается мне, что все дело в Яге, которая за последние два дня едва ли больше чем на пару минут покидала его общество.
Они и сейчас о чем‑то щебечут, уединившись в капитанской каюте корабля и прихватив с собой скатерть‑самобранку.
Перебрасывая с пальца на палец ручную шаровую молнию, сидит Софон. Его магический посох лежит рядом, с едва заметным сиянием поглощая из окружающей среды энергию, которая будет необходима в предстоящем сражении.
Укутавшись в конскую попону, дремлет Прокоп, время от времени вздрагивая и дергая волосатыми ногами, словно убегая от кого‑то.
Остальные отсутствуют. Они заняты делом. Натка помогает ведьмам, Данила волкодлакам, а я хожу как неприкаянный, ожидая, пока другие сделают то, что я должен уметь сам, но не умею, потому что самозванец.
— Эй, волхв!
Повернувшись к окликнувшему меня волкодлаку, я проследил за его рукой и рассмотрел несколько черных точек, движущихся в нашем направлении со стороны замка.
— Интересно, что им нужно?
— Сейчас узнаем, — вскочив в седло, ответил я, и одним касанием каблуков отправил Урагана навстречу приближающейся группе.
— Я с тобой.
— Давай.
Владигор взбирается на спину чалой кобылы, которая недовольно фыркает, но подчиняется воле наездника и, догнав меня, пристраивается стремя в стремя.
При нашем приближении ходоки из Кощеева замка замирают и дружно падают на колени.
— К вашей милости взываем! — выкрикивают они, протягивая плохо обструганное полено, перевязанное белой тряпкой.
Рассмотрев, что они безоружны, я спешиваюсь:
— Нужно понимать так, что вы парламентеры.
— Не велите казнить, — дружно кричат они. — Послы мы.
— И кто же вас послал? И куда?
— Батюшка городничий прислали, — начинает один из послов, чьи руки и держат символ их неприкосновенности. — Велел в ноги падать, милости просить и грамоту с ключом вручить.
— Так чего от меня хочет городничий?
— А в грамотке он все изложил. А на словах велел ноги лобызать и милости просить.
— Но‑но… без лобызания обойдемся. — Я проворно отскакиваю. — И вообще, встаньте с колен, чего уж там… мы по‑простому. А грамотку извольте прочесть.
— Да мы это… грамоте не обучены.
— Ладно, давайте. — Приняв из их рук рулончик бересты, я поворачиваюсь к волкодлаку. — Прочтешь?
— Конечно.
Как замечательно, что хоть один грамотный человек нашелся, даже если он совсем не человек. Я‑то по‑местному с третьего на десятое. Вроде и буквы почти все знакомые, а слова чудные какие‑то получаются.
Откашлявшись, Владигор принимается оглашать содержание грамоты:
— Милостивый господин, да пребудет с вами сила…
— Что‑что? — переспрашиваю я.
— …Да пребудете вы во здравии долгие века, да…
— Переходи к сути.
Промотав половину рулончика, пробегая текст глазами, волкодлак продолжает:
— От имени жителей прошу вашей милости, возлагаю к стопам вашим ключ от города…
Послы дружно протягивают мне перевязанное белой тряпкой полено.
— …и прошу о великой чести считать вас нашим правителем и покровителем. Ниже подпись и печать.
— То есть вы сдаетесь?
— С великой радостью в желудке, то есть в сердце, и почтением во взоре.
— А как же Кощей?
— Сбег душегуб и злодей.
— Хорошо.
— Ура! — Побросав в воздух шапки, послы, а ныне мои верноподданные, оглашают окрестности такими воплями восторга, что их услышали на городских стенах, откуда в нашу сторону понеслось многоголосое эхо.
— А теперь прошу проследовать в город.
— Немного позже, — говорю я. — Мне сперва необходимо сделать кое‑какие приготовления.
— Конечно‑конечно. Будем с нетерпением ожидать вашего визита, а пока не соблаговолите ли передать городничему какие‑либо распоряжения?
— Пускай армия сложит оружие и присягнет мне на верность.
— Но…
— Что‑то не так?
После получасового перекрестного допроса мне удалось установить причину этой заминки. Оказывается, после бегства Кощея неконтролируемая армия упырей принялась охотиться на горожан, которые при поддержке войск ополчения и патрульных разъездов сумели оттеснить их с городских улиц. Но Кощеева гвардия, руководимая кровавым генералом Вахрамеем, который вознамерился взять власть в городе, укрылась в Кощеевом внутреннем бастионе, подняла мост и выдвинула ультиматум — подчиниться или умереть. Только их количества оказалось недостаточно для захвата власти во всем городе, даже учитывая уцелевших упырей, которых кое‑как обуздали и привели к подчинению.
— Ладно, отправляйтесь назад. Передайте городничему, что я беру город под свое покровительство.
Послы откланялись, глядя на наши удаляющиеся спины, и бегом припустили к замку.
— Может, сразу туда отправиться? — предлагает волкодлак. — А остальные позже бы подтянулись.
— А если это ловушка?
— Это как?
— Очень просто. Я въезжаю, одаривая всех улыбками, а мне дубинкой по голове, кандалы на руки, и в темницу — Кощею откупная за беспорядки в городе, если таковые и имели место, а не просто очередная ложь. Может, так все и задумано было с самого начала… кто может гарантировать, что это не идея самого Бессмертного — все это непонятное бегство, восстание, послы…
— Но как это…
— Очень просто. Военная хитрость.
— Что же делать?
— Там посмотрим. Сперва узнаем, что установили ведьмы, потом будем думать.
Расседлав коней, я кратко передал содержание разговора с послами вернувшимся к этому времени разведчикам и положил на землю ключ от города и грамоту.
— А теперь рассказывайте, что вы узнали, — обратился я к ведьмам.
— Кощей действительно ушел в Мрачные Чертоги. И не один, с ним была девушка.
— За ним!
— Не горячись, — охладила мой порыв Кэт. — С преследованием может возникнуть большая проблема.
— Какая?
— О том, что вход в это подземелье закрывает магический полог, ты знаешь, но вот то, что он может впустить строго определенное число людей, — нет.
— Я пойду за ним, даже если мне придется идти одному.
— Одному не придется. Но и больше пяти человек тоже не смогут последовать за тобой.
— Я не вправе просить, но…
— Да о чем ты говоришь? — положив мне руки на плечи, улыбнулся Данила. — Я с тобой.
— И я. И я… я…
С диким ревом, пригибая верхушки лип к самой земле, на поляну опустился Змей Горыныч. Дыхнув в небо огнем, он сунул все три головы в колодец, вода в котором мигом закипела, и, обжигая губы (это для красоты речи!), принялся жадно хлебать.
— Беда, волхв! — выдохнула правая голова.
— Что такое?
— Помнишь, что я говорил о том, зачем мне нужна та башня?
— Помню…
— Так вот — она нужна сегодня.
— Но…
— В чем, собственно, дело? — поинтересовался кот‑баюн.
— Подруга Горыныча должна вот‑вот отложить яйца, а для этого дела подходят только определенные места. У Горыныча это место северная башня вот этого замка, который когда‑то принадлежал его роду.
— Так и что?
— А то, что она, по всей видимости, уже собралась рожать. Сегодня!!!
— Будем брать, — заявил кот‑баюн. — А у вас упырей нет?
— Значит, так. — Повернувшись к ведьмам, я обвел их строгим взглядом. — Мне нужна будет ваша помощь, но не там, а здесь. Понятно?
— Но… — попыталась возразить Катарина.
— Понятно?!
— Да.
— Ваша задача — влить в мой меч столько силы, чтобы от одного его прикосновения горы раскалывались, а упырей на части рвало. Приступайте.
Они послушно приступили к делу.
— Теперь ты, Софон… помнишь того огненного воина, которого ты вызвал прошлый раз?
— Да.
— Сможешь?
— Смогу.
— Но не раньше, чем я опущусь на плиты башни.
— Хорошо.
— Теперь ты, Ната… и не спорь! Тебе нужно будет обеспечить перевозку драконихи к башне. Ведь летать она уже сама не может?
— Может, но недалеко и невысоко, — сказал Горыныч.
— Значит, используем для этих целей летучий корабль. Яга поможет.
— А и помогу, дорогуша. А как же.
— Я с тобой, — заявил Данила, похлопав себя по сияющей броне. — Нужно же испытать чудо‑кольчужку.
— И я.
— Нет, Потапыч. Ты мне в другом месте нужен. Вместе с Владигором и его волкодлаками отправитесь к входу в Мрачные Чертоги. Если Кощей попробует вернуться, постарайтесь спасти царевну и по возможности задержать его.
— Начали. — Приняв из рук Кэт меч, я вложил его в ножны и залез Горынычу на спину, ухватившись за цепь на его шее — напоминание о рабстве.
Сзади примостился Данила.
Змей Горыныч вздохнул, однако о принципах даже не заикнулся. В другое время он бы не позволил никому оседлать себя, но сегодня…
Взмахнув крыльями, он подпрыгнул и устремился к замку.
— Заходи с другой стороны, — перекрывая шум ветра, крикнул я.
Облетев крепость справа, Горыныч ударил огнем по чернеющим в монолите скалы бойницам и спикировал на верхнюю площадку башни.
Спрыгнув с его спины, я заметил, как рядом мягко приземлился Данила с уже обнаженным мечом, и, сверкнув, подобно молнии, материализовался огненный воин, взмахом пылающего клинка отдавший мне честь.
Мы дружно бросились вниз, без особого труда смяв сопротивление дозорных, изрядно потрепанных огненным дыханием трехглавого дракона.
Следующие три пролета были пусты, как и тот, которому предстояло стать местом высиживания дракончиков и который был пока забит разным хламом: ржавыми и изрубленными кольчугами, погнутыми копьями, прохудившимися доспехами. А вот пролетом ниже нам пришлось вступить в бой. Трое против семерых. Шесть зомби и один чернокнижник, который командовал ими. Пока я одним мощным ударом развалил упыря от ключицы до бедра, Данила успел обезглавить двоих, остальных прикончил вызванный Софоном огненный боец.
— Нам нужно первым делом блокировать мост, по которому может подоспеть подмога упырям, а затем очистить от них всю башню, включая подвалы. — Я вклиниваюсь в ряды упырей, рублю мечом направо и налево, краем глаза отмечая, что мои напарники не отстают. Словно кровь моих далеких предков, каких‑то покорителей степей и лесов, просыпается во мне. Движения становятся молниеносными и точными. Каждый удар — поверженный под ноги противник. Шаг за шагом мы расчищаем путь. Клинок мягко вибрирует в моей руке.
Вот и решетка. Данила отбивает меч противника и наносит удар ногой. Кощеев гвардеец перегибается через парапет моста и летит вниз, дико крича и размахивая пикой. Но не стать оружию крыльями.
Стальная решетка со скрипом начинает опускаться, увлекаемая собственным весом. Острые колья входят в предназначенные для них пазы, укрепляя решетку на случай применения тарана. Опустив рукоять лебедки, Данила подходит к небольшой нише в стене и что‑то там вращает.
Столпившиеся на мосту гвардейцы орут и в ужасе пытаются забраться на парапет, зомби мычат и топчутся на месте. Под их ногами раздвигаются плиты, и они начинают один за другим падать вниз.
— Теперь в подвал, — прикончив последнего упыря, командует Данила.
Мы следуем за ним.
Прыгая со ступеньки на ступеньку, обнаруживаю, что мышцы налились тяжестью, мои движения становятся все более вялыми. Это везение, что нам не попался еще один отряд. Всего несколько одиноких упырей, урча глодающих что‑то.
Закрыв ведущую в подвал дверь, мы обменялись рукопожатием. Разумеется, с Данилой. Все же мы не так разгорячились, чтобы касаться живого огня.
Поднявшись наверх, вы сообщаем Горынычу, что башня чиста и готова к использованию.
В это время из‑за гор начинает медленно выплывать летучий корабль, на палубе которого растянулась огромная драконья туша, свесив голову и оглашая окрестности протяжными стонами. Не сильный, но постоянный ветер начал сносить корабль, не давая ему держать заданный курс. Виной тому зияющие в парусах прорехи.
Подпрыгнув, Змей Горыныч бросается на помощь небесному кораблю, а мы с Данилой направляемся вниз — освобождать место для будущей мамы.
Действуя согласованно, на одном порыве, забыв о боли в уставшем теле, местами кровоточащем — все же мы не столь быстры, чтобы избежать всех ударов, — мы начинаем освобождать пролет от ненужного мусора. Сквозь бойницы летят груды металлолома, который успел покрыться толстым слоем ржавчины, окисла и пыли, трухлявых деревяшек, прелой кожи и прочей не очень хорошо пахнущей радости старьевщика.
При одном взгляде на мусор, громоздящийся вокруг кучами до потолка, на ум приходит сравнение с авгиевыми конюшнями. Нам его вовек не убрать.
— А может, как раньше? — предлагает Данила.
Я сразу догадываюсь, о чем это он. Когда‑то мы с ним воспитывались в детском доме «Страна Оз», игрою случая располагавшемся в небольшом, старинной постройки здании рядом со спецкоттеджем, в котором был собственный лифтер — это на три‑то этажа, а также сторож и дворник в одном лице, дед Панас, постоянно одетый в тулуп и шапку‑ушанку, с вечной самокруткой, торчащей из беззубого рта. Кроме этого немого дворника еще один человек смотрел на вечно голодных сорванцов без брезгливой жалости — маленькая, шустрая, с огромными бездонными глазищами и вечной готовностью к любой авантюре девочка — наша одногодка — Натка. Так вот, в те хорошие времена, полные веры, что надежды сбудутся, мы изобрели один неплохой способ избавляться от мусора во время дежурной уборки помещений. Крупная фракция, как и положено, отправлялась в мусорное ведро, а мелкая, чтобы не мучиться, — в подвал. Когда это обнаружилось, было много крику и неделя без компота из сухофруктов, являвшегося в то время заменой сладостей и комплексов витаминов.
— Шуму будет…
— Зато быстро. Сказано — сделано.
Упершись плечами, мы сдвинули кучу с места, потом еще и еще, до лестничного пролета.
— Первый пошел!
Подпрыгивая и громыхая, доспехи и оружие запрыгали по ступеням.
Когда мы наконец‑то очистили от старья пролет, лестница была основательно завалена хламом, делавшим ее совершенно непроходимой.
— Придется кому‑то капитально потрудиться, чтобы разгрести этот завал…
— Но это дело будущего, а сейчас…
— Это мы! — радостно объявили все три головы одновременно.
Протиснувшись внутрь, Горыныч осмотрел помещение и окликнул свою подружку. Больше о ее статусе сказать ничего не могу — насколько мне известно, они не венчались в церкви и не посещали Дворец бракосочетаний с целью создания семьи.
— Гадзилушка, — представил свою дражайшую половину трехглавый.
— Моя осеня приятна, — прищурив глаза, на восточный манер поклонился я.
— А теперь все прочь! — рявкнула Гадзилушка, поглаживая выпуклое брюхо.
Мы бросились прочь. Слаженно и дружно. В подобном состоянии женщины становятся крайне нервными и раздражительными. А уж самка дракона…
Сполоснувшись у колодца, воду в котором слегка подогрел Змей Горыныч, мы переоделись в свежую одежду, смазали раны и ушибы целебной мазью и пристроились рядом с трехглавым драконом, чтобы его жаркое дыхание высушило наши волосы.
— Горыныч, — ероша чуб, спросил я, — а твоя Гадзилушка, случаем, не дитя Страны восходящего солнца?
— Какого солнца?
— Ее мать не японка?
— Не знаю, — неуверенно ответила средняя голова, вопросительно посмотрев направо и налево.
— Просто у нее имя похоже…
— Обычное русское имя, — уверенно возразила правая голова.
— Угу, — поддержала ее средняя. А левая пояснила:
— Когда мамаша Гадзилушки откладывала первое свое яйцо, из которого позже вылупилась моя красавица, ее папанька (если мамаша не ошиблась в подсчетах) сунулся к ней и, советуя, как лечь да как, что и откуда, поинтересовался именем, которым они назовут своего первенца, тут уж она ему ответила, сверкая вылезшими на лоб глазами и с трудом сдерживая рев:
— Задушу, гад!
— Вернее наоборот: «Гад, задушу!» А ему сквозь стоны почудилось, будто она произнесла заветное имя — Гадзилушка, ну он и полетел на радостях с товарищами‑приятелями хмельные ягоды есть да по травушке‑муравушке кататься.
— Это такая чудесная трава, — мечтательно призналась средняя голова. — Покататься в ней — наипервейшая забава молодых драконов. Согреешь ее своим огненным дыханием — аж дымок пойдет — и катаешься, катаешься… а потом пирушка, как положено, по быку печеному, по десятку коз‑овец разных…
— Понятно, — кивнул Данила, — откуда потом трехглавые драконы берутся…
— Ладно. — Приглаживая пятерней торчащие во все стороны волосы, я поднялся. — Нужно идти. Кощей, поди, все дальше уходит.
— Удачи, — пожелал Горыныч, — полетел я… у меня там башня с яйцами — охранять нужно.
— И тебе удачи!

Глава 36
БРЕДУЩИЕ МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ

Совместный труд для моей пользы — объединяет.
Кот Матроскин

— Так вот ты каков… вход в Чертоги Мрачные, — глубокомысленно изрек кот Василий и принялся подбирать рифму для очередного великого произведения: — Мрачные — злачные — смачные.
— Тяжелый случай, — констатировал голос из‑за моего правого плеча.
— Поскольку все вы выразили желание сопровождать меня в этом походе, но из‑за непонятного мне каприза природы эти чертовы врата могут пропустить всего шесть человек, то мне придется выбрать из вас пятерых. Поверьте, это не самый легкий выбор… многое нам пришлось пережить вместе, каждый не раз доказал свою отвагу и мужество… поэтому бремя выбора я возложу на судьбу. Беру восемь одинаковых веточек — по одной на каждого из вас — и у пяти обламываю кончики. Теперь они короче. Кому они достанутся — тот идет со мной. Так будет справедливо.
Перемешав веточки, я зажал их в кулаке, оставив торчать наружу равные кусочки — сантиметров по пять.
— Ну, кто первый?
Крякнув, Потапыч выступил вперед:
— Попытаю долю.
Он осторожно вытянул ближайшую к себе веточку. Короткая.
— Так‑то оно лучше, — улыбнулся он.
— Следующий.
Кэт и Данила потянулись одновременно, и каждый продемонстрировал короткую веточку.
— Теперь я, пропустите меня, — подпрыгивая, протиснулся вперед кот Василий.
— Ну, тяни… Длинная.
— Так нечестно, я должен попробовать еще раз.
Не обращая внимания на его крики — он всегда такой, — я протянул зажатые в кулаке веточки остальным желающим.
Ната вытащила короткую, зато тянувшим следом Владигору и Софону достались длинные.
— Это твоя, — протянул я оставшуюся веточку Прокопу, скромно стоявшему за спинами остальных.
— Отдай мне, а? — попытался ухватить ее кот‑баюн. Но домовой отрицательно покачал головой и изобразил фигуру из трех пальцев, которую и сунул под нос коту.
— Ах вот ты как!
— Не шуми.
Баюн прекратил шуметь, пробубнив что‑то о свободе слова.
— Решили. — Поправив перевязь меча, я с тревогой и надеждой одновременно посмотрел в темный провал, ведущий в Мрачные Чертоги. — Со мной идут: Ната, Кэт, Данила, Потапыч и Прокоп. Остальные ожидают нас в замке. Заодно пособите Далдонову войску навести порядок в Кощеевом замке.
Теперь‑то, задним числом, я понимаю, почему городничий решил сдать замок мне. Не нашего крохотного отряда он испугался — дозорные наверняка успели сообщить ему о приближающемся войске Далдона, которое запросто взяло бы его штурмом, учитывая разброд в рядах защитников. Вот городничий и поспешил выбрать из двух зол меньшее. Он посылает ко мне послов — сдать город. Я соглашаюсь. И подоспевшая по прошествии нескольких часов армия Далдона, возглавляемая воеводой Кондратием, знакомым мне со времен поединка с Чудом‑Юдом, входит не как завоевательница, а как союзница против ненавистных Кощеевых прихвостней. Теперь он может не опасаться массовых казней и погромов. И должность свою он, пожалуй, сохранит…
— Мы будем ждать вас здесь, — сказал Владигор. — Возвращайтесь всемером.
Ступив под своды пещеры, делаю шаг сквозь слабо мерцающий полог завесы и оказываюсь по другую сторону. За мной идут остальные. Замыкающий нашу группу Потапыч подходит к завесе, заносит ногу, но она упирается во что‑то материально осязаемое. С выражением недоумения на лице он трогает завесу рукой. Она вибрирует под его пальцами, переливается разными цветами, но сопротивляется, не пропуская его.
— Кэт, может, ты ошиблась с количеством?
— Нет. Сам посмотри — еще один кристалл мерцает. Смотрю в направлении, указанном ее рукой, и вижу цепочку вкрапленных в камень пещеры кристаллов. Один из них мерцает.
— Пропустите!
Задрав хвост трубой, с дико горящими глазами к нам несется кот‑баюн.
— Осторожно! Разобье…
Предостережение опаздывает. Загребая всеми четырьмя лапами, Василий влетает в пещеру и, ткнувшись мне в колени, дурным голосом орет:
— Я с вами!!!
— Хорошо.
Потапыч лишь недоуменно разводит руками.
И я хотел бы понять — почему завеса не пропустила перевертыша, а пропустила кота? Может, все дело в массе тел… ограничение какое‑то.
— Идемте.
Мы следуем узким извилистым туннелем, стены которого усеяны крохотными светлячками, дающими достаточно света для того, чтобы держаться протоптанной дорожки и вовремя наклоняться и переступать, избегая столкновения со сталактитами и сталагмитами.
— В глубокой шахте который год, — заводит баюн, — таится чудище‑зверь…
— Тихо.
Он послушно замолкает. Крутой поворот — и мы выходим к свету.
— Что это?!
Это трудно просто описать, а уж понять сущность… Этого просто не может быть, по крайней мере в мире, где действуют законы земного притяжения.
Скальный массив, прорезанный туннелем, по которому мы движемся, заканчивается отвесной стеной. Словно древний титан ударом своего топора рассек земную твердь и, оставив одну часть, забросил вторую неведомо куда. Небольшой уступ, а затем длинная каменная лестница, каскадом уходящая ввысь и вдаль и там теряющаяся среди густых клубов тумана, в равной степени могущих оказаться и рваными облаками. Я заглядываю за край уступа, но земли не видно — лишь лениво клубящиеся облака грязно‑серого цвета и серого же оттенка туман, окутывающий все обозримое пространство плотной пеленой. Поднимаю голову вверх — картина та же. Не видно даже солнечного диска — только играющие по краям облаков полоски света.
— Насколько я понимаю, — озираясь по сторонам, говорит Ната, — дилеммы с выбором направления не предвидится?
— Ага, — соглашается баюн, — ассортимент, конечно, богатый, но выбрать не из чего.
Поставив ногу на первую ступень, почти стершуюся от времени, я неуверенно переношу на нее вес своего тела. Лестница держит. Хотя должна была бы развалиться под собственным весом. Лестницей я называю это искусственное сооружение (или — кто знает? — противоестественное образование) лишь из‑за наличия ступеней, поскольку внешне это мало похоже на то, к чему мы привыкли в своих небоскребах. От уступа отходит каменный отросток метров десять в диаметре. Камень покрыт выбоинами и трещинами, большая часть которых, несомненно, имеет естественное происхождение — дожди, холода и ветра, если таковые здесь бывают, — но некоторые отметины нанесены явно человеком. Вот отчетливая царапина, оставленная железным предметом, волоком протянутым по ступеням. Следы частично затерты подошвами людей, прошедших позже, но местами металлический блеск еще виден.
Лестничный пролет тянется на полсотни метров и упирается в небольшую каменную площадку, густо поросшую по краям деревьями и кустарником. Этакий крохотный оазис среди безмолвного пространства. Дальше еще один пролет, и следующий оазис, и так до бесконечности… Если эти площадки‑оазисы раньше и имели опору — колонны, соединяющие их с землей, то теперь от них не осталось и следа. А сооружение уцелело, застряв между небом и землей. Невероятное зрелище, мечта декоратора любого фантастического фильма. Наглядная демонстрация победы человеческого или скорее даже нечеловеческого разума над природой.
— Пойдемте, чего ждать…
Сперва робко, но затем все увереннее мы переступаем со ступени на ступень, стараясь все же держаться середины лестницы.
Наташа, идущая за мной, начала что‑то напевать себе под нос. Смутно узнаваемая мелодия. Из тех, которые точно слышал, и не раз, но узнать не можешь…
— Что это?
— Лестница в небо.
— Подходящая тема.
— Подумаешь, — скривился кот Василий, — я тоже так могу.
Спустя полтора часа, достигнув энного по счету оазиса, я объявил привал. Нужно перевести дух и дать отдых ногам. Расположившись в тени невысокой, но ветвистой яблони, мы опустились на землю, Натка же согнала дремлющего на замшелом пне ворона. Сердито стуча клювом и хрипло каркая, он перелетел на ближайшее дерево и пристроился там, сверля злым взглядом усевшуюся на его место девушку.
Несколько минут все молчали, поглощенные своими мыслями, затем Наташа ойкнула.
— Что случилось?
— Руки деревенеют…
— Разомни пальцы, — посоветовал я, — мне всегда помогает.
— Не могу.
— Поколет и перестанет.
— Шевелить не могу, они по‑настоящему деревенеют! — дергаясь, прошипела она.
— Наташа! — бросившись к ней, мы обнаружили, что ее руки стали деревянными, сросшись с пнем.
В карканье ворона появились нотки злорадного смеха.
— Что это? — осторожно касаясь одеревеневшей руки, спросил я.
— Не мешай! — отмахнулась Катарина, делая резкие пассы руками и выкрикивая заклинания.
Данила схватил камень и запустил в ворона, который проворно увернулся и перелетал на соседнюю ветку, не прекращая режущего слух карканья.
Ведьма закончила свои манипуляции, и, откинув с вспотевшего лба волосы, сообщила:
— Я остановила распространение заклятия, теперь непосредственной опасности для жизни нет, но полностью отменить его действие не могу.
— Что же делать?
— Лично я знаю три способа, — сказала ведьма. — Может, ты больше?
Я покачал головой:
— Нет. Знаю, что проклятие может снять наложивший его, или оно само развеется с его смертью. Других способов не знаю.
— Еще может помочь наложение рук лешего. Пускай это и человеческое проклятие, но все‑таки связано с растительностью. А здесь он полный хозяин. Еще может помочь живая вода, но…
— Баба Яга говорила, что у нее есть пузырек, — вспомнил я.
— …но этот способ оставим на самый крайний случай, поскольку он довольно болезненный и длительный — не меньше недели пройдет, пока новые руки отрастут.
— Не нужно из‑за меня задерживаться, освободите на обратном пути, — сказала Ната.
На ее предложение ворон ответил серией криков и щелканьем клювом.
— Одну оставлять тебя нельзя, — поглядывая на ворона, решил я. — Значит, кто‑то должен остаться. Данила, ты. А ты, Кэт, отправишься назад и какими угодно посулами, желательно без применения грубой физической силы, уговоришь лешего помочь нам.
— Идите дальше — спасайте царевну, — топнула ногой Натка.
— Призрак, — обняв подругу, я поцеловал ее в щеку, — я тебя люблю.
— Я тебя тоже. Идите.
— Уже идем. Данила, Кэт, вы знаете, что нужно делать. Снимете — догоняйте. До встречи.
С Прокопом и Василием мы пошли дальше.
Кот, павший было духом, успокоился, повеселел и принялся делиться своими соображениями по поводу размера вознаграждения, которое нам следует запросить за истребление врага рода человеческого:
— Собственным царством мы уже обзавелись, теперь займемся разведением коров. Представляешь: просыпаешься — а тебе молоко парное, сливки отборные, сметанка жирная. А на обед сырники со сметаной и топленым молоком, а вечером…
— А вечером пиво… с молоком, — прервал я его мечтания.
— А может, не будем его убивать?
— Кого его? — Мне не сразу удалось ухватить ход кошачьей мысли.
— Да Кощея же. Поймаем, посадим в клетку и отвезем в твой мир. Там за него любой музей такие деньги отвалит… или лучше будем сдавать напрокат голливудским режиссерам для натуралистичных съемок фильмов ужасов и исполнения каскадерских трюков. Это же бездонный кладезь…
— Заткнись! — в один голос посоветовали мы с Прокопом.
— Молчу‑молчу. А вы подумайте…

Глава 37
НА ПЕРЕКРЕСТКЕ ТРЕХ ДОРОГ

Как она идет! Восторг в адрес женщины
Как он стоит! Восторг в адрес мужчины

— Передохнем? — спрашивает Василий, расположившийся на моей шее на манер мехового воротника.
— Еще немного, — отвечаю я. — Прокоп, осилишь?
— Сдюжу, не то что некоторые…
Баюн делает вид, что не заметил камушка в свой огород:
— И перекусить не мешало бы…
Бурчанием пустого желудка организм поддерживает данное заявление. Вот только мы не в турпоход собирались и провизией не запасались. Из съестных припасов в моих карманах отыскалась маленькая жменька сухих хлебных крошек и два кусочка сахара, которые я прихватил, чтобы дать Урагану, но запамятовал. Сдув крошки, я угощаю спутников.
Внимательный домовой, заметив, что мне кусочка не досталось, предлагает свой или хотя бы половину.
— Не хочу, — отказываюсь я.
— Правильно, — говорит кот‑баюн, — зубы надо беречь. Они даются нам раз в жизни, не считая молочных, и жевать ими надо так, чтобы потом не было мучительно больно….
Закончить свою мысль он не успел, потому что путь нам преградил раскрашенный в черно‑белую полоску шлагбаум, предостерегающе опущенный. Коснувшись его рукой, я удостоверился в том, что это мне не почудилось. Изготовленный из цельного ствола дерева, от времени рассохшегося и потрескавшегося, с осыпающимися чешуйками облупившейся краски, шлагбаум совершенно реален и, следовательно, является предупреждением об опасности, грозящей всякому, кто нарушит запрет и проследует дальше. Если бы я просто гулял, то, вполне возможно, просто отказался бы от намерения проникнуть дальше в этот загадочный мир, но выбирать не приходится: Кощей прошел здесь — и я пройду. Однако для начала попытаюсь узнать, что же это за опасность, которая подстерегает путника.
— Э‑ге‑гей! Пройти можно?
— Видишь же, никого нет, — говорит баюн.
— Вижу… но кто‑то же шлагбаум опустил.
— Время, оно, знаешь ли, безжалостная штука, — философски замечает Василий. — Что хочешь опустится, и чего не хочешь — тоже. Особенно если ждать, пока придет добрая тетя и все за тебя поднимет. Возьми дело в свои руки, и смело вперед.
— Ты это о чем?
— Подними, и пойдем дальше!
— Может, лучше не трогать? Может, осторожненько подлезем и тихонько дальше пойдем.
— Да нет же никого…
Домовой, видимо устав следить за нашей полемикой, подошел к шлагбауму и, подпрыгнув, ухватился за противовес. Полосатое бревно со скрипом качнулось и начало медленно переходить из горизонтального положения в вертикальное, открывая дорогу.
Воздух по ту сторону шлагбаума заискрился, и из придорожной пыли восстало привидение… или призрак… а может статься, и фантом. Кто их разберет. Судя по голографическому изображению, при жизни он был весьма крепким мужчиной: широкие плечи, плотно обтянутые короткой кожаной курткой, сильные ноги, обутые в кирзовые сапоги, шлем‑шишак на голове, из‑под которого торчат соломенные волосы, и мощная челюсть, покрытая недельной щетиной. Не очень приятная внешность, а если добавить сюда нездоровый синюшный оттенок кожи, отсутствие осмысленности в стеклянных глазах и явную нематериальность тела… Я немного испугался.
— Стой! Кто идет?
Кот‑баюн мигом сориентировался в ситуации и, обвиснув на моей шее, изобразил то ли глубокий обморок, то ли воротник из натурального кота. Домовой, чьи ноги едва выглядывают из‑за массивного блина противовеса, просто затих.
— Э… это вы мне? — слегка заикаясь, спрашиваю я, делая небольшой шажок назад.
— Что надо? — рокочет призрак, не разжимая губ.
— Пройти бы… — Я делаю еще один шаг назад.
— Прохода нет, — категорично заявляет призрачный стражник, смещаясь в моем направлении.
— А если очень нужно?
— Прохода нет, — остановившись под поднятым шлагбаумом, повторяет он.
И тут Прокоп разжал пальцы, и крашенное в косую черно‑белую полоску бревно начало возвращаться в привычное горизонтальное положение. Его траектория пролегла там, где в данный момент находилась голова призрака, произошло вытеснение нематериального материальным, и призрак с отчетливо слышимым «Пук!» лопнул, оставив витающие в воздухе клубы пыли.
— Ловко ты его, — мгновенно придя в себя, похвалил домового баюн.
Потирая ушибленный при падении зад, Прокоп довольно улыбнулся.
— Все это, конечно, замечательно, но как мы пройдем?
— Сейчас. — Прокоп вскакивает и повисает на противовесе.
История повторяется с точностью до паузы в репликах. Только кот‑баюн на этот раз не притворяется воротником, а орет мне на ухо с пафосом:
— Кто пойдет на нас, тот от шлагбаума и погибнет! «Пук!» — и очередной призрак оседает пылью на камень ступеней.
— Давайте сделаем по‑моему, — предлагаю я.
— Давайте, — соглашается Прокоп.
— А как? — интересуется кот Василий.
— Не поднимая шлагбаума.
— Ты будешь лупить призраков по голове мечом… жаль, весла нет.
— Мне кажется, что призрака вызывает поднятие шлагбаума, а если осторожно подлезть под него, то можно будет спокойно пройти дальше.
Ссадив с плеч кота, я поднырнул под полосатое бревно, стараясь не задеть его ни спиной, ни головой, а затем сделал несколько шагов туда‑сюда. Пыль заклубилась под моими ногами, но призрак не появился.
— Давайте.
Кот миновал границу без проблем, а вот Прокоп, едва переступив заветную черту, широко и сладко зевнув, опустился на землю и громко захрапел.
— Э‑э‑э… Прокоп! — Я потрепал его по плечу.
Но он только засопел и перевернулся на другой бок. Обеспокоенный, я поднял его на руки. Он тотчас распахнул глаза:
— Что такое?
— Ты заснул.
— Почему?
— Устал, наверное, — сказал я, опуская его на землю. — Перенервничал.
Но как только волосатые ноги домового коснулись дороги, его глаза сами собой начали закрываться, он упал мешком и, растянувшись, сладко захрапел.
Подняв его на руки, я посоветовал коту держаться поближе ко мне и отправился в путь. Оторвавшись от земли, Прокоп тотчас утратил сонливость.
— Это, наверное, наказание, — предположил он. — Ох, не послушался я вас, хозяин, простите меня неразумного.
— Ну, будет тебе… Ведь ничего страшного не случилось, правда?
— Да как же я вам помогать в бою‑драке супротив Кощея злобного буду, коли лишь ногами на землицу стану — тотчас без задних ног дрыхну, аки сурок какой? Этакий я вам в тягость, ярмом на шею… Ох‑хо‑хохушки…
— Не тужи, выше голову держи.
— Как же мне не тужить не горюниться, коли пользы от меня ни на грош? Как же дальше жить, горемычному? Век с ветки на ветку прыгать, словно глупому пингвину?
— Не переживай, беда твоя — дело временное. Пройдет.
— А скоро?
— Мне думается так, что беда твоя связана с местом. Вот воротимся назад, за шлагбаум полосатый, так хворь твою как рукой снимет.
— Так оставьте меня здесь, а будет на то воля ваша, на обратном пути подберете.
— А ты меня бросил бы в беде?
— Нет, но… я ведь всего‑навсего домовой, а вы волхв великий.
— В дружбе, Прокоп, не размеры важны. Дружба, она взаимности требует, иначе это не дружба, а глупость с одной стороны и мерзость — с другой.
Домовой притих, видимо раздумывая над моими словами. Против обыкновения молчал и четвероногий поэт. Так, в полном молчании мы и вышли к очередному оазису, значительно превосходившему ранее встреченные как величиной, так и характером местности.
Едва покинув лестницу, я по пояс утонул в густых папоротниках, среди которых, извиваясь юркой змеей, затерялась тропинка. Широколистные зеленые побеги густой и упругой массой сопротивляются напору моих ног, превращая каждый шаг в противоборство. Пришлось взять на плечи и кота‑баюна. Он хоть и из семейства кошачьих, но уподобиться дикому коту не в состоянии. Он не может лазать по деревьям и прыгать с ветки на ветку — мешают солидное брюшко и хилость лап, привыкших к балалайке.
— Внимательно смотрите по сторонам, — предупредил я кота и домового. — В таком лесу очень просто устроить засаду или ловушку. Времени у Кощея было предостаточно.
— Может, кота вперед пустить? — предложил домовой. — Как наименее ценного бойца. Если Бессмертный засаду устроил, то он нас предупредит, его‑то не заподозрят — ну шныряет котяра по кустам, и пускай его, а коли лиходей подлянку придумал… невелика потеря.
Разобиженный кот‑песенник презрительно повернулся к домовому хвостом и сделал вид, будто вообще его не замечает.
— Я бы сам пошел, — развел Прокоп руками, — да только вот… а опасности и нет вовсе — кто на кота внимание‑то обратит?
— На простого — никто, я же — кот‑баюн, очень редко встречаюсь в природе, и всяк сразу догадается, что я на особо секретном задании.
— Будешь помалкивать — не догадаются.
— Вот она, человеческая благодарность! — патетически воскликнул баюн. — Мы его, можно сказать, на свалке нашли, вымыли, в люди вывели, а он нам…
— Эх, Василий, Василий, не к месту ты применяешь различные литературные приемы. Они должны подчеркивать, акцентировать внимание или приукрашивать, но не искажать правду до неузнаваемости. Ты же поэт, а не историк.
— Ну немного приукрасил. С кем не бывает?
— Немного? Во‑первых, при чем тут человеческая благодарность? Он же домовой. Во‑вторых, нашли его не мы, а я, поскольку некоторые перебрали пива и валялись в придорожных кустах, да и не на свалке совсем, а на пепелище.
— А разница?
— Разница? — удивился домовой. — Разница та, что пчела мед дает, а оса только жалит.
— В‑третьих, — добавил я, — это не мы его отмыли и вывели, а он тебя до дома довел и отмыл, дабы не шокировать вашу тонкую творческую душу, не буду напоминать чем…
— Да я пошутил… — оскалился кот. — А хотите загадку?
И, не дожидаясь нашего согласия, выпалил:
— Во глубине сибирских руд хранит он гордое молчание?
— Это и не загадка вовсе, — возразил я. Что‑то из школьной программы все же осело на дне серого вещества, спрятанного глубоко под черепной коробкой. — Это про декабристов.
— Да какие там декабристы? — отмахнулся кот. — Они вон какие голосистые были — Герцена разбудили. Думайте…
— Не знаю, — признался я. Мало ли разных «врагов народа» обрели там вечное молчание со времен покорения Сибири Ермаком?
— Прокоп?
— Трубка мобильной связи, — сказал домовой, подтвердив мои предположения о просветительской роли телевизионной рекламы. Все, что они знают о моем мире, почерпнуто ими в пределах моего дома. Эти знания порой касаются таких предметов, что я просто диву даюсь.
— Это почему? — удивился кот.
— А там покрытие никакое, — пояснил Прокоп. — Или батареи сели…
— Не то… Ладно, подскажу, — решил баюн. — Он живой.
— Кто?
— Хранитель.
— Какой? — уточнил домовой.
— Если экрана, — в образовательных целях пояснил я, — то Screensaver.
— О чем вы? — Глаза кота сделались величиной с золотой червонец. — Я же загадал простую загадку: «Во глубине сибирских руд хранит он гордое молчание». Неужели трудно сообразить, что это немой кобольд. Немой он, понимаете? Говорить не может, вот и молчит.
— Это неправильная загадка, — продолжая злить кота, заявил я.
— Это почему?
— А глухого в шахту не пустят. Все подземники проходят медкомиссию, а ЛОР ему допуска не даст.
— Какая медкомиссия, какой лорд?
— Если честно, то не знаю ни одного лорда, который был бы ЛОРом, да и вообще ни с одним не знаком.
— Издеваетесь? — сообразил кот‑баюн.
— Ага, — улыбнулись мы с домовым.
— Ну, тогда загадок сегодня больше не будет!
— Будут, — возразил я, остановившись перед огромным валуном, сторона которого, обращенная ко мне, была обтесана и покрыта стрелками и пояснительными рисунками.
Под стрелкой, указывающей вертикально вверх, написано: «Прямо пойдешь — смерть свою найдешь».
— На небо нам рановато… — решили мы.
Под корявой стрелкой, изображавшей правое направление, старательно, но неровно и с ошибками было выведено: «Направо пойдешь — коня потеряешь».
С противоположной стороны изображена была стрелка, направленная острием в соответственном направлении, рядом предупреждение: «Налево пойдешь — денег лишишься».
— Предлагаю идти направо, — внес пропозицию кот. — Терять‑то все равно нечего.
— Можно и направо, — заявил домовой. — Богатство — оно дело наживное.
— Транжира! Мот! — выкрикнул Василий.
— Сам жмот! — огрызнулся домовой.
— Как бы узнать, по какой тропинке Кощей пошел? — задумался я, стараясь рассмотреть какой‑либо след. Но только я не пернатый ирокез, по наклону травинок читать не научен, мне подавай хорошо засохший отпечаток подошвы ботинка в бетоне, такой, как в музеях.
— Может, пусть Васька понюхает?
— Я не ищейка!
— Не можешь — так и скажи. Чего орать?
Чей‑то тяжелый, полный ненависти взгляд коснулся меня, спина сразу же покрылась холодным, липким потом. Я быстро высунул голову из‑за валуна, но ничего не увидел, лишь колыхалась густая желто‑зеленая стена леса.
— Василий, — обратился я к коту‑баюну, ежась от внезапно пробравшего меня озноба, — ты сможешь быстро стишок сочинить?
— Какой стишок?
— Вроде заклинания… — Опустив на землю домового, мигом захрапевшего, я стал снимать пояс. — Мне на шабаше подарили волшебный путеводный клубок, только нужно заклинание в стихотворной форме, а у меня с рифмованием огромаднейшие проблемы.
— Настоящие поэты на заказ не работают.
— Зато они пишут своевременные стихи, а сейчас самое время для небольшого стиха‑заклинания.
Развязав шнуровку на потайном кармашке, я извлек оттуда тряпичную куклу и клубок шерстяных ниток с воткнутой в него иглой. Вытянув иглу, я протянул клубок коту:
— Придумаешь?
— Постараюсь.
Пока он задумчиво крутил в руках клубок, что‑то бормоча себе под нос, я отпустил кукле щелбан и воткнул в шею иглу, чтобы не потерять.
Что‑то пискнуло в листве и под треск веток ринулось прочь. Однако когда я посмотрел туда, высунувшись из‑за края валуна, лишь несколько кружившихся в воздухе листочков указывали на то, что мне все это не послышалось. К тому же исчезло ощущение злобного взгляда, пронзающего до костей. Наверное, какой‑то местный хищник сидел в кустах, поджидая добычу. Может, он вообще поджидал путника, который выберет правое направление. А тут такое разочарование — без обеда его оставили…
Аккуратно сложив куклу, я зашнуровал кармашек и застегнул пояс.
— Разбить… забить… убить… отбить… — бормочет кот. Стараясь не отвлекать работающего поэта, окрыленного посещением величественной и капризной музы, я снимаю плащ и, сложив его вдвое, подкладываю под домового.
— Готово, — сияя, словно фотовспышка, сообщает Василий.
— Так быстро?
— Без лишней скромности скажу — да!
— Рассказывай.
Откашлявшись и приняв соответствующую случаю позу а‑ля Цицерон, баюн принялся нараспев декламировать заклинание:

Ты катись, катись клубок,
Через кочку на восток.
Через реки и моря,
В место, где любовь моя.

Отыщи ты мне Кощея,
Душегуба и злодея.
Должен я его побить
И яйцо его разбить…

— Подожди, — перебил я Василия. — Какое яйцо? Я же его уже разбил!
— Может, второе? Впрочем, ладно, пусть будет немного иначе:

Должен я его побить,
Отмутузить, замочить.
Как покончу с супостатом,
С тем бессмертным злобным гадом —
Мне царевна скажет: «Да!»
Уж тогда гульнем, братва.

— Ты думаешь, это сработает? — оторопело спросил я.
— Сам попробуй — повтори.
Взяв клубок в правую руку, я повторил стих, поддавшись на провокацию кота‑баюна. Не знаю, что на меня нашло…
— Ква? — сказал клубок и спрыгнул с моей ладони.
— Заработала!!!
От ликующего вопля баюна деревья задрожали, роняя последние листья.
— Ква‑ква! — подпрыгнув, клубок устремился в направлении, грозящем мне лишь потерей коня. Которого и так нет.
Успев схватиться за змеившуюся по земле нить, я придержал чересчур прыткого проводника и привязал его к поясу. Мне и в самом деле необходимо поспешить, но это не значит ломиться сломя голову и бросать беспомощных друзей.
Одно вызывало дурные предчувствия: за последнее время кот Василий дважды оказался прав. Дважды! И оба раза в крайне важном деле. Он правильно выбрал направление движения на распутье и создал действующее заклинание.
А теперь оказался прав я.
Неприятности не замедлили свалиться как снег на голову. То есть без зова, но вполне ожидаемо.

Глава 38
ВСЯК ВСТРЕЧНЫЙ ВРАГ

DOOMаю — следовательно, существую.
Новое прочтение избитой истины

Первым делом из‑за валуна высунулась петушиная голова. Внешне самая обыкновенная: изогнутый клюв, красный гребешок, почти закрывающий правый глаз, оранжевый пушок, покрывающий тощую шею. Только величиной этот петух, если тело его пропорционально голове, должен быть никак не меньше страуса. Наверное, и несчастные жертвы Буша, не иди их ножки на рынок, достигли бы к пенсии подобных размеров.
Затем по камню заскрежетали острые когти, которыми заканчивались передние (!) лапы, четырехпалые, покрытые перьями, но с густым подшерстком вместо пуха. По‑птичьи узкая, сильно выдающаяся вперед грудная клетка и при этом довольно развитые плечи, за которыми виднеются сложенные на спине крылья. Наподобие орлиных, с длинными перьями цвета светлого пива, на самом кончике белая каемка.
— Что это? — поинтересовался голос из моей тени. Если б я знал…
Взгромоздив тело на валун, создание село на задние лапы, словно пес, и обвило их длинным змеиным хвостом, покрытым крупной зеленоватой чешуей, сквозь которую торчали редкие пучки волос.
— Скучно, — проскрежетало существо, широко распахивая клюв и нервно перебирая когтями по камню, отчего последний крошился и сыпал искрами. — Развлекайте меня!
Скосив взгляд на рукоять меча, выглядывающую из‑за плеча, я решил не обострять обстановку. К чему лить кровь, если ты не уверен, что она будет чужой? Для начала попробуем договориться по‑хорошему. Расскажу ему пару анекдотов, кот‑баюн песенку споет — и мирно разойдемся.
— Для начали я хотел бы представиться, — сказал я, засовывая квакающий и рвущийся прочь клубок в карман. — Волхв Аркадий. Кота‑баюна зовут Василием, а спящего домового — Прокопом.
— Уже интересно, — перестав крошить нерукотворный пьедестал, сообщило существо с головой петуха. — продолжай!
— Мне бы было легче разговаривать, зная, с кем, собственно, я имею честь…
— Чего?! — вытянув длинную шею, прокаркал петухоголовый мутант.
— Ты кто? — конкретизировал мой вопрос баюн, который осмелел, поняв, что есть его не собираются.
— А что, не видно? — Существо расправило крылья.
— Видно, но непонятно, — признался я.
— Я василиск, — гордо прокаркал мутант, рывком головы откинув гребешок на затылок.
— Правда?
— Правда.
— А не мог бы ты смотреть в сторону?
— Это почему?
— Да разное говорят…
— А что говорят?
— Говорят, что твой взгляд ядовит, он убивает всех вокруг.
— А еще?
— Говорят, петух и ласка имеют иммунитет.
— Чего?!
— В смысле невосприимчивы к яду.
— Какая ласка? — блеснул глазами василиск. — Нежная?
— Да обычная, лесная.
— Какая‑какая?
— Ну… зверушка такая. — Я изобразил предполагаемые размеры. — Пушистая, с острыми зубами.
— Не, такую ласку не хочу. Вот как‑то одна знакомая почесала мне шейку. Вот это была ласка! Обычно‑то она все больше норовит клювом ударить…
— Таковы женщины…
Минутой многозначительного молчания мы выразили мужскую солидарность пред лицом женского коварства.
— Опять скучно! — заявил василиск. — Сейчас взвою с тоски. Лучше развлекайте.
— А сам себя не можешь? Или к подруге своей сходи — развлечетесь.
— Не могу.
— Она далеко? — догадался кот.
— Да нет, близко. Просто однажды, когда мы были вместе, на нас напала скука… я взвыл первый.
— И что?
— Окаменела.
— Кто?
— Подруга. Я же говорил…
— А почему?
— Что почему?
— Почему окаменела?
Наш диалог все более начинал напоминать блиц‑игру «Что? Где? Когда?»
— Я же взвыл.
— И… — Ситуация начала проясняться. — Она окаменела?
— Ну да.
— И если ты взвоешь сейчас, то окаменеем мы?
— Ага, — с трудом сдерживая зевоту, подтвердил петухоголовый василиск.
И тут, как назло, из моей головы вылетели не только все анекдоты, но даже более‑менее занятные истории. Лишь мысль о том, что я стану сам себе памятником, крутилась в голове: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» Главное — принять наиболее подходящую случаю позу. Правую руку раскрытой ладонью вперед, левой вроде бы закрываю глаза от солнца. Это чтобы вездесущие голуби не добрались до лица…
— Загадки любишь? — поинтересовался Василий.
— Наверное, — неуверенно протянул василиск.
— Тогда угадай, — хитро щуря глаза и топорща усы, предложил баюн. — Кто на свете всех белее, всех румяней и нежнее?
— Моя подружка.
— Почему?
— А у нее пушок белый‑белый, хохолок нежно‑розовый, а уж нежная… я, кажется, вспоминал о ласке.
— Есть вещи и белее, и нежнее…
— Познакомишь? — выпячивая грудь, поинтересовался василиск. И тут же принялся оправдываться: — Подружка все равно окаменела. Скучно…
— Какое скучно? — возмутился Василий. — Отгадывай загадку. У тебя еще две попытки.
— Что же это может быть?
Пока василиск задумчиво теребил хвост, баюн наклонился ко мне и прошептал:
— Сдается мне, это мероприятие грозит затянуться, так что продолжай погоню. Прокопа брось здесь, я присмотрю. Удачи!
— А с вами…
— Нечего не случится, — уверенно заявил кот. — Уж я его развеселю, будь уверен. Только ты там недолго.
— Спасибо. Я пошел.
— Ты куда? — поинтересовался василиск, подозрительно рассматривая квакающий клубок, который я извлек из кармана.
— Пускай идет, — переключил на себя его внимание баюн. — Отгадал?
— Не знаю.
— Ладно. Для первого раза я скажу ответ. Всех белее — это мел. Всех румянее — румяна. А нежнее — материнская ласка.
— Но здесь три ответа! — возмутилась петушиная голова, потрясая гребешком.
— А никто и не обещал, что будет легко. Между загадками сделаем небольшой поэтический перерыв. Я спою тебе.
— А ты и петь умеешь? — удивился василиск.
— Сейчас услышишь, — сказал кот. На его месте я запугивать пернатого мутанта все же не стал бы.
Бросив клубок на землю, я последовал за ним, успев все же услышать первый куплет нового шедевра кота‑баюна. Благо чем‑чем, а громкостью голоса не уступит никому…

Рассыпались орды, сбежала вся рать.
Да здравствует витязь наш, мать‑перемать!
Остался лишь я, мне на битву на…

С трудом поспевая за скачущим клубком, я довольно быстро миновал лесистую полосу и оказался на небольшом каменистом плато, в центре которого застыло мраморное изваяние изящной девушки, сжимающей в кулачках карманные молнии. Одетая в короткую тунику, она напоминала древнегреческую богиню охоты, вот только у ног ее замерли не трепетные лани, а сильные воины, от напряженных фигур которых веяло опасностью. Потрясающий натурализм. Скульптурная композиция, способная украсить собой зал любого музея. Именно там ей и место, а не посреди пустыря, куда заходят лишь редкие путники, гонимые нуждой или любопытством, да редкие местные звери. Именно встреча последних с первыми могла привести к появлению подобной скульптурной композиции. Это даже представить можно. Идет себе красивая молодая леди, сопровождаемая полудикими охранниками, а навстречу им выползает из леса скучающий василиск. Воины группируются вокруг девушки, их тела готовы к броску, но их игнорируют — они не вызывают интереса. Ленивый зевок во весь петушиный клюв. И композиция готова. Быстро и качественно. Отсутствие василисков в нашем мире — благодать. А то у каждого дома стояли бы невероятно натуралистичные статуи. Писающий мальчик, в некоторых странах с заметными признаками национальной принадлежности; девочка, сосущая леденец или чупа‑чупс на любой вкус, — как признак эпохи, горлышко бутылки с водкой или что‑то еще — как соответствие моральным нормам; дама с собачкой — любая с любой и на любой вкус; мужчина с сигаретой, один спасет лошадь, а второй — табун, причем с каждой затяжкой. Думается мне, что не много времени понадобилось бы находчивым дельцам от искусства, чтобы наладить производство скульптурных композиций под заказ. И заказчики найдутся. Кто‑то из жалости закажет китайского паренька — вешалку. Так и он не будет больше голодать, и прихожая выглядит солиднее. Кто‑то любит окружать себя красивыми вещами — и пойдут потоком поезда с красивыми девочками со всего света, беленькие с Украины и из Польши, желтенькие из Вьетнама и Кореи, а черненькие из Зимбабве и негритянских кварталов Америки. Хотите азиаточку в позе лотоса — без проблем! Чего еще изволите?
Скрипнув зубами, я отогнал слишком уж реальное видение и подошел к каменным изваяниям.
Нет, слава богу, это всего лишь статуя. Очень тщательно выполненная, но не более того. Чтобы развеять последние сомнения, я наклонился и заглянул туда, где резец мастера при всем желании не смог бы придать камню полной схожести с оригиналом. Не как у живых, но весьма‑весьма…
Распрямившись, чтобы залитое краской лицо приобрело нормальный оттенок, я с интересом коснулся камня рукой.
Теплый, приятный на ощупь, и… движется!
— А‑а‑а!!!
Попытавшись отскочить, я почувствовал, как каменные пальцы сжались на моих ногах. Мышцы пронзила резкая боль. Завалившись на спину, я схватился за рукоять меча. Держащие меня каменные воины отвели для удара свои широкие ножи, похожие на римские короткие мечи, любимое оружие легионеров. Девушка в тунике подняла вверх зажатые в руках молнии, видимо собираясь приколоть меня к земле, как юные натуралисты бабочку к планшетке.
Лягнувшись, я попытался освободить зажатые ноги, но единственным, должен признаться — приятным, результатом этого акробатического номера стал тот факт, что брошенная девушкой молния вонзилась в землю, а не в меня. Нимало не расстроенная промахом, метательница каменных молний нависла надо мной, примеряясь для повторной попытки поставить жирную кровавую точку на моей жизни.
Порыв ветра скользнул по спине, взъерошил волосы и прошептал:
— Прощайте.
Сжимавшая мою правую ногу рука разжалась.
Отпустивший меня воин попытался мечом выбить из рук девушки молнию. Камень столкнулся с камнем. Во все стороны брызнули осколки.
Еще один порыв ветра и «Прощай…».
Более не удерживаемый каменными руками, я извернулся ужом и бросился на каменную молниеметательницу, поскольку воины обратились против нее, стараясь предотвратить мое убийство. Не имея возможности выхватить меч, я попытался весом своего тела сбить ее с ног, но вместо этого попал в каменное кольцо не по‑женски сильных рук. С хриплым свистом воздух вырвался из сжатых легких, для вдоха же сил не осталось. Теплый ветерок коснулся покрытого потом затылка. Ни вздоха, ни слова. Внезапно хватка каменной девы ослабла. Она склонила ко мне голову и коснулась теплыми губами щеки. От потрясения я не устоял на ногах, когда ее руки разжались, даря свободу.
— Помогите мне, — попросил я Троих‑из‑Тени, беспомощно шевеля онемевшими конечностями в попытке отползти подальше.
Они мне не ответили. За спиной была лишь пустота. Угнетающая, рождающая желание затравленно озираться. Я так привык к их постоянному присутствию, порой излишне навязчивому, временами нервирующему их бесцеремонной любознательностью, но всегда дающему уверенность в защищенности спины. И вот теперь…
— Ква… — неуверенно напомнил о себе клубок шерсти, пытаясь выбраться из‑под меня.
Хорошо еще, что нитки оказались крепкие и не порвались, а узел не распутался. Иначе искать бы мне Кощея Бессмертного до скончания моего жизненного срока, так как надежды на то, что он помрет раньше, никакой.
— Мир, — предложил я ожившим статуям. Метательница каменных молний прижала руки к груди, опустила взгляд и залилась краской. Отчего мрамор стал из белого пунцовым.
— Вот как оно получается… — растерянно произнес тот из воинов, меч которого разлетелся на куски от столкновения с ручной молнией его госпожи.
— Обалдеть, — гнусавя и растягивая гласные, поддержал его второй, с видимым удовольствием рассматривая себя. Напряг — расслабил мышцы, любуясь игрой волн на поверхности мрамора.
— И как долго это продлится? — спросила почему‑то у меня каменная дева, почти безрезультатно пытаясь закрыть свои прелести крохотными ладошками.
— Что? — не понял я.
— Мы, камень… движемся… живые… — принялась перечислять она. — Как назад?
— А зачем? — поинтересовался один из воинов, — мне это нравится.
— Правда, — поддержал его напарник. — Каждому по телу. А то, что оно каменное… так это даже неплохо.
Их голоса кажутся такими знакомыми…
— Пусик? Гнусик? И… — имя сестры Троих‑из‑Тени напрочь вылетело из моей головы. Хотя, может статься, они и не представляли ее мне.
— Бианка, — склонила голову каменная дева.
— Очень приятно. Аркадий.
— Взаимно.
— А теперь, — я пресек попытку со стороны Пусика и Гнусика заключить меня в объятия, — необходимо продолжать преследование. Вы со мной?
— Да.
— Вперед!
Сопровождаемый сотрясающими землю каменными Троими‑из‑Тени, я бросился следом за шерстяным проводником, стремительно катящимся по тропинке. Он квакает, нетерпеливо подпрыгивает, когда ему приходится дожидаться, пока мы преодолеем очередное малопроходимое нагромождение камней.
Теперь, с поддержкой Троих‑из‑Тени, я ощутил прилив сил. Не так страшен Кощей Бессмертный, как его описывают в сказках. Пускай только попробует не отпустить Аленушку — облаченные в мраморные тела братья втопчут его в землю так, что любой асфальтоукладчик позавидует, а уж выковыривать и в голову никому не придет, легче листочками притрусить и сказать, что «так и було».
Словно в подтверждение моих слов, Гнусик с Пусиком, не сбавляя скорости, прошлись по куче сложенных один на другой камней — только каменная крошка шрапнелью брызнула из‑под мраморных подошв.
Покинув плато, мы углубились в лес. Тропинка запетляла между деревьями, местами ныряя в густые заросли терновника (ветви его оставили свои автографы на незащищенных участках моей кожи), местами теряясь среди нагромождения бурелома, в недрах которого свободно может разместиться средних размеров медвежье общежитие. Берлог этак на сто…
Несмотря на кажущуюся непроходимость, довольно скоро лес начал редеть, сменившись желто‑серым разнотравьем с разбросанными там и сям островками вечнозеленого кустарника и редкими деревцами, тянущимися к небу по большей части голыми ветвями.
Тропинка, которой довольно уверенно держался клубок‑проводник, резко свернула влево, с тем, чтобы, обежав вросший в землю валун, слиться с двумя своими подружками и почти тотчас уткнуться в переброшенный через пропасть канатный мост. Волшебный клубок решительно запрыгал, поднимая пыль, прямо к нему.
Внутри меня все нехорошо похолодело, когда я представил себе процесс передвижения по этому болтающемуся в серой бескрайности чуду. Где вы, надежные каменные ступени?
— Плохо дело, — заявил Пусик.
— Премерзко, — подтвердил братец.
Бианка промолчала, стараясь не приближаться к обрыву, с которого видна бесконечная даль. Куда ни посмотри — вверх или вниз.
Вблизи конструкция моста показалась мне еще более хлипкой. С неизвестным сроком годности канаты натянуты параллельно с нашей стороны на ту. На расстоянии в полметра они соединены между собой провисающими веревками, которые свободно колышутся под порывами ветра. Единственным способом передвижения по такому мосту является непрерывное повторение следующих этапов. Первый этап: руки, лежащие на натянутых канатах, удерживают тело от падения, одна нога стоит на провисшей веревке, вторая же тем временем пытается дотянуться до следующей опоры, которую еще надо поймать. Второй этап: руки скользят по шершавой поверхности, немея от неудобного расположения напряженных пальцев, тело наклоняется вперед, перенося тяжесть на ногу, которой удерживается пляшущая веревка. Один шаг сделан. Повторяем оба этапа, только в зеркальном варианте.
И таким способом необходимо преодолеть по меньшей мере метров сто. И это без страховки, не чувствуя за спиной поддержки Троих‑из‑Тени, которые поддержат, вытянут, если нога оскользнется или веревка лопнет. А учитывая древность моста — это вполне ожидаемое событие.
Впору взвыть от тоски и безнадеги.
А неугомонный клубок прыгает под ногами, квакает, зовя за собой.
— Нас мост не выдержит, — оглашает и без того очевидный факт Гнуси к.
— Может, поищем другой путь? — предлагает Бианка.
— Нет времени, и едва ли другой путь существует.
— Что же делать?
— Пойду один, — решаю я, подхватив клубок и засунув его в карман.
— Мы будем ждать тебя здесь.
— Спасибо. Я вернусь, — пообещал я. Продолжив про себя: «Если не сорвусь с моста и он не оборвется, если одолею Кощея и спасу Аленушку… если…»

Глава 39
ЧТО МНЕ В ВЕЗЕНИИ БЕЗ СЧАСТЬЯ?

Каждой твари — в харю.
Конан‑варвар

— Опусти ее, — выходя на лесную прогалину, расположенную у самой пропасти, говорю я Кощею. — И я не стану преследовать тебя.
— Давай договоримся, — соглашается Бессмертный, убрав руку с перекрестья своего меча. Его слова звучат гулко, обрастая многоголосьем эха, отражающегося от внутренней поверхности рогатого шлема.
Бросив быстрый взгляд в сторону сгорбившейся у корневища сухого дуба Аленкиной фигуры, с головы до ног закутанной в пестрый плед, я не замечаю ни малейшего признака того, что она узнала меня.
Ну, если только он обидел ее… — Волна жгучей ненависти захлестывает меня, я готов изрубить его на куски, но благоразумие берет верх.
Остановившись в нескольких шагах от бессмертного злодея, я повторяю:
— Отпусти ее.
— Хорошо, — следует неожиданный ответ. — Но прежде ты выполнишь мои условия.
— Какие? — Если он потребует то, что выполнить в человеческих силах, Ярило свидетель, я сделаю это.
Сверкнув глазами, Кощей Бессмертный раскатисто хохочет. Я терпеливо жду, пока он продолжит, не опуская меча, но и не делая угрожающих движений. Просто неподвижно стою и смотрю.
Отсмеявшись, Кощей примирительно поднимает руки пустыми ладонями ко мне:
— Без обид… просто я рад, что ты оказался именно тем человеком, каким я тебя себе представлял. Почему не спрашиваешь, каким же я тебя представлял?
— И каким?
— Разумным. Да‑да… я знаю, многие считают меня бесчувственным маньяком, которого интересует лишь богатство, власть и кровопролитие. Но это же полный бред. Да, меня привлекают власть и то пьянящее чувство, которое дарует раболепие подданных, но основное, что дает власть, — это свобода! Ты со мной согласен?
— Она же налагает и ответственность.
— Совершенно верно. Ты, как разумный человек, способен понять, что моя жестокость — это тяжкая обязанность правителя. Мне не доставляют удовольствия казни, но без них народ не будет трепетать предо мной. Страх — вот один из столпов, на котором зиждется свобода. Кого не боятся, тот становится чужой добычей. Вторым столпом является богатство. Способность окружить себя роскошью — признак сильного.
Увлекшись, Кощей принимается ходить туда‑сюда, размахивая руками и с жаром доказывая свою правоту.
— Наше с тобой нынешнее положение — следствие недоразумения. Признаю, в том моя вина. Не смог вовремя рассмотреть твою сущность. Знай я раньше, кто ты, не стал бы зариться на царевну. Я‑то как думал: «Третья дочь, кому она нужна? Ведь царства делятся только на две половинки, да к тому же весьма неказиста наружностью, чтобы сама по себе являться приданым». Вот я и решил, что царь будет не прочь пойти навстречу моему выгодному предложению. А оно вишь как обернулось… Да и ты тоже не прав! Мог бы просто объяснить все, а то затеял… только я понимаю — молод, горяч…
Против воли мне стало стыдно. В одном бесспорно прав Кощей: именно я первым проявил агрессию. Не Чудо‑Юдо на поединок вызывать нужно было, а попытаться уговорить Далдона вежливо отказать сватам Кощеевым — и вся недолга.
— …ну да что толку в рассуждениях о том, что могло бы быть? Ведь мы не в силах что‑либо изменить. Так не лучше ли задуматься о будущем? Как ты считаешь?
Я неуверенно развожу руками:
— Назови свои условия.
— Так ты согласен не биться до смерти?
— Согласен.
— Вот и чудесно! А условия, по‑моему, выгодные и для меня, и для тебя. Вернее, условие всего одно…
— И…
— Ты прекращаешь преследовать меня, чинить мне каверзы и прочие неприятности, я тоже не держу на тебя зла. Идет?
— А царевна Алена?
— Я ее не держу… Захочет идти с тобой — так тому и быть. По рукам?
Кощей Бессмертный протягивает мне руку. Бросив взгляд на Аленку, которая сидит недвижимо, я перекладываю меч в левую руку и отвечаю на Кощеево предложение рукопожатием. Которое должно было закрепить наш договор, но вместо этого позволило Кощею обмануть меня. Сжав руку так, что слезы брызнули из моих глаз, он ножом, невесть как появившимся в левой руке, срезал мой пояс.
— Ква! — Клубок выскочил из кармана и стукнулся о Кощеев сапог.
Попытавшись ударить противника мечом, я чуть не выронил оружие, получив резкий удар в грудь. Кольчуга остановила стальное лезвие ножа, но сила удара опрокинула меня навзничь.
Отбросив меня словно тряпичную куклу, Кощей поднимает с земли мой пояс и, закатившись торжествующим смехом, бросает его в бездонную пропасть.
Прощайте, надежды на победу. Без куклы и иглы, которые были спрятаны в потайном кармашке пояса, мне вовек не одолеть Кощея, ибо теперь он действительно бессмертный. Придут за мной герои, они, может, и одолеют его. Я же свой шанс упустил. И Аленушку не спас.
— Прости… — шепчу, надеясь, что она услышит.
— Как мило! — торжествует Кощей, выхватывая свой меч. — Я бессмертный!
— Ква… — увлекаемый нитью, прочно привязанной к поясу, волшебный путеводный клубок соскальзывает с края обрыва.
Медленно поднимаюсь. Беру меч двумя руками и замираю, готовый к поединку с Кощеем. Поединок этот не грозит затянуться, учитывая мое аховое мастерство владения клинком и бессмертие противника. Он тоже не виртуоз, филигранно управляющийся с мечом, его движения скорее напоминают не танец, столь любимый режиссерами, а отлаженную работу лесоруба. Даже такой неумеха, как я, способен добраться до него и нанести теоретически смертельный удар, но… как очень часто бывает в жизни, теория отличается от практики кардинальным образом.
Рассекая воздух, гудит Кощеев меч. Я не пытаюсь блокировать удар. Вместо этого отскакиваю, отступая в сторону леса, где мало места для размаха и больше возможности зайти Кощею за спину. Главное — не споткнуться…
— Я бессмертный! — подняв забрало, хохочет Кощей. Его глаза полыхают огнем, острый рог, выступающий из лобной пластины шлема, угрожающе сверкает, пена, хлопьями падая с губ, оставляет мокрые следы на металле подчелюстной пластины шлема и на нагрудном щитке доспехов.
Зацепившись за ветку, меч Кощея меняет траекторию и с силой обрушивается на ствол векового дуба, войдя в прочную древесину почти на ладонь.
Не теряя времени, я бросаюсь в атаку, не давая противнику возможности освободить застрявшее оружие. Это грязно, нечестно, но… я ведь не на дуэли, где на кону вопросы чести, да и в сэры меня не посвящали.
Мой меч со скрежетом рассекает наплечную пластину Кощея, погружаясь в плоть.
Бессмертный скалится, не обращая внимания на рану, из которой почему‑то не течет кровь, и, по всей видимости, не чувствуя боли.
Еще один удар. Лезвие высекает искры, один из шипов, которыми украшены доспехи противника, отлетает.
— Я бессмертный! — Оставив застрявший в дубе меч, Кощей руками закрывается от моего удара.
Обрубленная кисть в кольчужной рукавице падает на землю, а лезвие, продолжая свое смертоносное движение, пропахивает борозду в нагрудной пластине и вонзается ему в бедро.
Игнорируя повреждения, Кощей хватает уцелевшей рукой меня за горло.
Вскрикнув от боли, я напрягаю все свои силы, чтобы разжать смертоносные клещи.
Перед глазами появляется кровавая пелена, в ушах шумит.
Презрительно хохоча, Кощей отталкивает меня и, направив мне в лицо рог своего шлема, бросается вперед.
Продолжая отступать, я попадаю ногой в вырытую каким‑то сусликом нору и начинаю падать. Небо кувыркается перед глазами. Что‑то тяжело проносится надо мной, с треском врезавшись в дерево.
Пелена, застившая взор, немного проясняется, и я, перевернувшись на живот и приподнявшись, вижу спину Кощея Бессмертного. Мой меч торчит из его бедра, раскачиваясь в такт рывкам. Но он не делает попытки освободиться от него. Вместо этого он, обхватив ствол дерева, пытается вырвать его из земли.
Пошатываясь и утирая пошедшую носом кровь, встаю и иду к бессмертному врагу своему, который продолжает терзать дерево. Берсеркеры в припадке безумства начинали грызть края своих деревянных щитов, Кощей, видимо, решил пойти дальше. Использовать для этого, так сказать, натурпродукт в чистом виде.
Присмотревшись, я понял причину столь странного поведения Бессмертного. Он не грызет древесный ствол в припадке неистовства и не пытается выворотить его из земли — все дело в его шлеме, острый рог которого вонзился глубоко в древесину. Все действия Кощея Бессмертного направлены на то, чтобы освободиться, но дерево держит крепко, не выпуская шлем, который в свою очередь держит владельца.
Поймав раскачивающуюся из стороны в сторону рукоять своего меча, я рванул его, освобождая. Остатки вложенной ведьмами в клинок силы мягко струятся по моим жилам, пощипывая кончики пальцев и проясняя сознание.
Если Кощея нельзя убить, то привести в неопасное состояние можно. Отсечь все конечности и, пока он будет регенерировать их, сбросить его в пропасть. Кто знает, что случится раньше: он достигнет дна бездонной пропасти или отрастит себе руки‑ноги? Возможно, второе. Если судить по тому, насколько быстро отросла отрубленная мною кисть руки.
Непрекращающиеся рывки способны расшатать рог раньше, чем я смогу осуществить свой план. Нужно торопиться, хотя от нечеловеческой жестокости предстоящего действа меня бросает в дрожь. Но я пересилю себя, ведь на кону не только моя жизнь…
А пока забью‑ка я этот рог поглубже, для пущей надежности.
Размахнувшись, ударяю рукоятью меча по шлему. Загудело так, что зубы заныли.
Кощей разражается бранью, чередуя ее с регулярными сообщениями о собственном бессмертии. Можно подумать, я мог об этом забыть.
Еще удар — для надежности.
Замахиваюсь… и тут Кощей, извернувшись, ударом в грудь отбрасывает меня. Мой меч это не остановило, только удар пришелся не рукоятью по шлему, а лезвием по шее.
Сталь легко рассекла сухую плоть и кости и вонзилась в ствол дерева.
Кощей страшно кричит. Его обезглавленное тело отскакивает на несколько метров, прижимая руки к месту сруба, и колодой падает ниц.
Перерубленные крепления вместе с забралом и нижней частью шлема скатываются на землю, зашуршав в сухой листве.
Голова Кощея, вывалившись из шлема, подкатилась к моим ногам и, плюясь желчью и кровавой пеной, уставилась на меня медленно стекленеющим взором.
Я испуганно отползаю в сторону и в недоумении осматриваюсь. А как же его хваленое бессмертие? Или голова сейчас отрастет? Тогда нужно поспешить и сбросить тело в пропасть.
— Сейчас, — приказываю я сам себе и, ухватив обезглавленное тело за ногу, тащу его к краю парящего в воздухе островка.
Бросается в глаза, что раны, которые я нанес Кощею буквально минуту назад, уже почти полностью затянулись, но только не на шее. Там, словно прочерченная, через серую поверхность среза пролегла пурпурная линия, края которой довольно медленно, но вполне различимо даже невооруженным глазом расплываются. С каждой секундой зона покраснения становится все обширнее и начинает кровоточить, словно плоть обычного человека, а не серая нетленная оболочка бессмертного.
Неужели отсечение головы смогло лишить тело Кощея защиты бессмертием? Но Конан говорил, что он дважды отсекал голову Бессмертному, да только безрезультатно.
Отложив решение неразрешимых задач на потом, я подталкиваю безголовое тело к обрыву, и оно, расправив руки словно крылья, падает вниз.
— Король мертв. Виват король! — пытаюсь я пошутить, чтобы немного взбодриться. А то предательская дрожь, подобравшись исподволь, колотит меня так, что руки‑ноги ходят ходуном.
— Ква! Ква! — доносится из пропасти. Подпрыгнув от неожиданности, я оскальзываюсь на забрызганной черной кровью земле и едва не ухаю вниз следом за Кощеем. Благо в последний момент рука ухватилась за ветку и удержала меня на краю. — Ква!
Я высовываюсь и вижу болтающийся в воздухе волшебный клубок, чей крик едва не стоил мне жизни и уж точно добавил седины в волосы, и мой пояс.
— Ква‑ква! — увидев меня — довольно удивительно, учитывая отсутствие у шерстяного проводника малейших признаков органов зрения, — радостно кричит клубок, раскачиваясь на зацепившейся за сухой сучок нитке, словно маятник.
Как только клубок и пояс оказались у меня в руках, из кармашка к моим ногам упала тряпичная кукла с торчащей из шеи иглой. От удара набитая соломой голова оторвалась и откатилась в сторону, уставившись на меня стеклянными глазами. Сама же кукла, словно подброшенная пружиной, отлетела и устремилась в пропасть вслед за прототипом.
Понимание символизма случившегося молнией пронзает мой мозг, но я тем временем уже бегу к Аленушке:
— Любимая!
Однако она вскакивает на ноги, закрываясь руками и низко опустив голову, так что лицо остается скрытым за плотной тканью капюшона, стремительно бежит к обрыву, и без единого крика бросается вниз.
— Нет!!!
Упав на колени, я поднимаю окровавленное лицо к небу и, с трудом шевеля прокушенными губами, вою. Тяжело, протяжно.
— Почему‑у‑у…

Глава 40
КУДА ВЕДЕТ ДОРОГА ДОМОЙ?

Все, что происходит хорошего, — происходит с кем‑то, все, что плохого, — со мной.
Эгоист

Чтобы двигаться вперед, совсем необязательно хотеть этого, достаточно поочередно делать шаг за шагом. Левой. Правой. Левой…
Волшебный клубок тянет меня вперед, не издавая ни звука, словно боясь потревожить громоздящийся на дне моей души пепел. Я послушно передвигаю ногами — так нужно. Нужно моим друзьям, не мне. Мне хочется упасть на землю, зарыться головой в прелые листья и утонуть в отчаянии. Но они ждут меня, возможно, надеются на мою помощь.
Левой.
Пустые ножны сползли набок и путаются в ногах.
Правой.
Ветер приносит мне имя любимой.
Я поднимаю голову и кричу проклятия в равнодушные небеса.
Левой.
Споткнувшись, безразлично смотрю в пустые глазницы скалящегося черепа.
Настойчивое натяжение нити, и шаг вперед правой ногой.
Сухой хруст белой кости под каблуком, словно озвученный символ тленности бытия.
В голове полный сумбур, происходящее вокруг отстранено за непроницаемую перегородку, а внутри лишь пылающая боль утраты.
— Осторожнее…
— Держи крепче.
Визжащий от ужаса инстинкт самосохранения на миг пробивается к сознанию, явив образ раскачивающихся веревок и бездонной пропасти под ногами. Горький комок подкатывает к горлу, пальцы сводит судорогой…
Но тут каменные и вместе с тем теплые руки подхватывают меня под локти и помогают ступить на землю.
— Она умерла, — шепчут мои губы. — Умерла…
Бианка осторожно поднимает меня на руки, я утыкаюсь ей в шею и плачу. Как плакал бы на руках матери, которой мне не дала судьба, ограничив жизнь той женщины, которой я обязан жизнью, мигом, отделившим рождение ребенка от первого крика, которого ей не довелось услышать. Лишь стены и равнодушные от усталости врачи внимали надсадному детскому ору, еще неосмысленно, но уже самозабвенно проклинающему этот мир за несправедливость, царящую в нем. За жестокость накрахмаленных простыней, заменивших нежные, пахнущие молоком руки мамы, за твердую соску и прогорклое молоко, за мокрые пеленки и окружающую тишину, которая не наполнится шелестом ткани, осторожным дыханием и ласковым: «Любимый…»
— Ничего не понимаю! — заявляет Пусик.
Резкий порыв ветра взъерошивает мои волосы, взволнованный голос вопрошает:
— Что это с ним?
Этот голос так похож…
— Плачет, — сообщает Бианка.
— Плачет? — переспрашивает голос Аленушки.
Я медленно поворачиваю голову и сквозь пелену, застилающую взор, смотрю на зависшую в полуметре парочку ведьм. Первая Кэт, а вторая…
Наклонившись ко мне, она спрашивает:
— Кто обидел тебя, любимый?
— Но… — Не веря глазам, я протираю их кулаками. На меня обеспокоенно смотрит пара зеленых глаз, которые одни на всем свете.
— Аленушка, — сиплым шепотом зову ее я.
— Любимый! — Обвив шею руками, царевна целует мои глаза.
Но как?! Я ведь видел… Ничего такого я и не видел — лишь кого‑то в плаще с закрытым лицом — и подумал, что это Алена.
— Я думал, ты…
Каменная дева осторожно ставит меня на землю, давая возможность заключить любимую в объятия. Наши губы соприкоснулись, и мир вокруг исчез. Лишь в отдалении замолкли шаги моих друзей, которые со свойственным им тактом удалились, оставив нас наедине. Правда, звук затрещины, которым наставили на путь истинный Гнусика, прозвучал как выстрел, но это мелочи, как и его скорее напускное ворчание: «Так интересно же…»
Тут в моем повествовании идет пропуск, небольшой, страниц пять‑шесть, охватывающий события часов десяти — двенадцати, но для истории это несущественно, а редакторы потребовали этого категорически. Один с пеной у рта приказал вырезать «это непотребство, своим натурализмом способное развратить юные умы», второй заявил несколько иное: «это оставить, остальное вырезать», что и осуществил, подкрепив свои аргументы «Договором о сотрудничестве», согласно которому все произведения, подпадающие под графу «После 18…», должны печататься только в их так называемой газете.
Я дрался за целостность текста аки лев, образно выражаясь, разумеется, поскольку кусать работников издательства как‑то не принято, да и не поощряется, хотя порой и хочется… но речь не об этом. В конце концов с болью в сердце пришлось разделить произведение на две части: одну вы видите перед собой, а один из экземпляров второй, если кто уж очень захочет, можно найти на дне сундука Бабы Яги. Только без спросу не суйтесь туда, особенно если вы принц или царевич, а то застарелые привычки, ну, вы понимаете… бороться с ними трудно.
К тому времени, когда мы с Аленушкой вышли к компании, на их лицах явственно читались два чувства: демонстративно — тоска смертная, скрыто — уважение.
Трое‑из‑Тени, храня каменное спокойствие, приветствовали наше появление дружным: «Здравствуйте», и лишь Гнусик пробурчал себе под нос:
— Уже?
Кэт улыбнулась и обняла нас.
— В путь?
— Поспешим, — сказал я. Мне было стыдно перед друзьями, что забыл про них, позволив чувствам взять верх над рассудком.
— Куда пойдем? — стоя у камня, возле которого расходились три тропинки, спросила Бианка.
Заметив на валуне следы краски и предположив, что, может, где‑то тут есть указатель таможенных пошлин за использование тропинок, я отбросил в сторону густую поросль плюща и прочитал следующее: «Иди куда хочешь. Дорогу домой не выбирают».
Спасибо и на том.
Выбрав уже знакомую тропинку, мы пошли дальше, обмениваясь по дороге новостями.
Я рассказал со всеми подробностями про бой с Кощеем и о прыжке неизвестной в плаще, которую принял за Алену.
— Как назад шел, только клубок знает. Я почти и не помню ничего. Дошел — да и ладно. Лучше расскажите, как вы сюда добрались.
— На помеле прилетели, — просто ответила Алена.
— Когда мы расстались… — Кэт спешилась, чтобы нам легче было с ней беседовать, и сунула метлу под мышку. — Так вот, когда мы расстались, я отправилась назад, на поиски лешего, а это верст сто, не меньше; в своих владениях Кощей всю лесную живность повывел, лишь призраки неприкаянные скитаются, гады ползают да воронье пирует.
— Этого добра там с избытком, — вставил более мягкий из бывших братьев из тени, в моральном отношении разумеется. Твердость мрамора не мне сравнивать…
— Только‑только на помело села, — продолжала молодая ведьма, — смотрю — летит Змей Горыныч, глаза свои огромные выпучил, вместо огня — дым, а сам дрожит словно осиновый листок. Я встревожился:
— Что‑то случилось?
— Не перебивай, — попросила Алена, — сейчас самое смешное будет.
— «Что такое?» — спрашиваю у него. Он на колени бух, окрестные деревья в щепу. «Спаси! — кричит. — Привидение!»
Пришлось заскочить в замок, с привидением разобраться. Оставила Горыныча у входа — идти дальше он наотрез отказался, как и пускать в башню с яйцами кого‑то постороннего. Для меня сделал исключение. Вошла я, а саму страх разбирает: «А вдруг буйный попадется?» От Кощеева замка всякого ожидать можно. И тут — на! — башенный призрак. Я как завизжу. Ожидала чего угодно, но такого…
Аленка прыснула в кулачок, видимо находя эти события ужасно смешными. Но что такого смешного во встрече с призраком, от одного вида которого бесстрашная ведьма визжит словно бабка‑ростовщица, которой приснился Раскольников?
— …вышла я к Горынычу и поставила условие, чтобы он за лешим меня свозил и привез нас обратно. Все же скорость у него побольше будет. Взамен я гарантировала вывод призрака из башни. Тихо и мирно, по‑домашнему можно сказать.
— И он согласился?
— Конечно.
— Так ты избавила башню с яйцами от призрака?
— Ага. Правда, с трудом уговорила его сперва подождать, пока я вернусь с лешим, а уж потом бросаться на охоту за тобой.
— Призрак собирался искать меня?
— Не просто искать — непременно найти.
— Зачем?
— Может, сам у нее спросишь?
— Призрак — это она? И она здесь?
— Да.
— Где? — Я нервно озираясь, поежился. — И что ему, то есть ей, нужно?
— Тебя‑а‑а… — сделав круглые глаза и имитируя грозный призрак, протянула Аленка, обвила мою шею руками и одарила жарким поцелуем.
— Не понял, — честно признался я.
— Я и была тем призраком, которого так испугался Змей Горыныч, — пояснила царевна.
— Но как он мог принять тебя за призрак?
— О… — улыбнулась Кэт. — Видел бы ты, в каком виде она предстала предо мной. Сарафан весь перепачкан и изорван, волосы растрепаны, все облеплено паутиной и припорошено пылью.
— Да ладно вам. Я бы в любом виде с призраком ее не перепутал.
— При других обстоятельствах Горыныч тоже. Но мы‑то считали, что царевну увез Кощей, а тут она, да еще в таком виде… сарафанчик, кстати, сохранили, приданое все же. Может пригодиться…
— Зачем? — простодушно поинтересовался я.
— Тебя пугать, — рассмеялась Аленушка, сверкнув жемчужными зубами.
— Вот испугаюсь до смерти, — пригрозил я, — будешь знать.
— Я не буду, — пообещала Далдонова меньшенькая, — разве что немножко.
— Ну ладно, если немножко, то можно…
— Ладно вам на людях‑то ворковать, бесстыдники. Слушайте дальше.
— Слушаем.
— Пока царевну Баба Яга в баньке парила, я на змее огнедышащем в леса наши приграничные смоталась, уговорила лешего с нами полететь. Вредный старикан попался, сперва с руками лез, вроде как аванс за услугу, но потом все же не устоял — никогда ведь не летал на спине Змея Горыныча — и согласился. Летим мы, а я все пытаюсь лешего от рукоблудства отучить и решить проблему с проходом. Войти‑то всего один может. Подлетаем, а у Мрачных Чертогов толпа народу, что‑то кричат, спорят. Оказалось, Данила вернулся…
— А как же Натка?
— Он и ее принес. На руках. Выворотил пень с корнем и принес, — с восхищением сообщила ведьма. — Богатырь. Там ведь как дело обернулось: ворону, с пня‑то согнанному, подмога подоспела — целая туча, видимо‑невидимо воронья. Кружат, клювами щелкают, клюнуть пытаются. Пока нес, телом своим прикрывая, проклятые птицы всю спину исклевали. Опустит пень, возьмется за меч, они во все стороны брызнут, пытаются исподтишка достать… только поднимет Наталью, воронье всем скопом наваливается. Насилу прорвался. А тут уж леший снял заклятие, руки Натальи освободились от одеревенелости, колода и отвалилась.
— Значит, все хорошо?
— Какое‑то время волоски на них будут расти зеленоватого оттенка, а в остальном никаких последствий.
Показался каменный валун с замершим на его вершине василиском. Тот как будто к чему‑то прислушивался. Прислушался и я. Кот‑баюн севшим голосом нашептывал гибриду петуха и ящерицы очередную историю.
— А вот и мы, — сообщил я Василию.
— А они не захотели меня сменить, — просипел он, кивая в сторону Аленки и Кэт.
Мне на мгновение стало совестно, но тут я вспомнил бесконечные его песни, выводимые дурным голосом, особенно во время магнитных бурь, когда голова и без того разламывается. Теперь‑то как минимум неделя отсутствия проявлений его многогранного таланта мне гарантирована.
— Начинаю скучать, — разевая клюв, лениво сообщил василиск.
— Отвали! — рыкнул на него я и уже спокойнее пояснил: — Ты начинаешь действовать мне на нервы, вон бедного Василия до чего довел. Бедняга совсем замаялся и посадил связки. Отпаивай его теперь молоком.
— Но я зевну… — поникшим голосом прокудахтал василиск. — У меня депрессия.
— Делом займись. Да хоть в крестики‑нолики сам с собой сыграй. Или пасьянс разложи. А найдешь еще пару таких же скучающих — пульку распишите, до тридцати одного, — время незаметно и пробежит.
— Что‑что? — расправив крылья, вытаращил правый глаз василиск.
Пришлось объяснить ему азы самого примитивного варианта реверси и, вручив палочку, указать на ровную площадку рукой посреди тропинки. Карточным играм обучу позже, когда под рукой будет колода карт и немного времени, чтобы смотаться сюда на денек — отдохнуть на природе, в картишки перекинуться…
Подняв заливисто храпящего домового, который тотчас встрепенулся и пробормотал: «Что такое?», я передал его на руки Троим‑из‑Тени, где уже находился кот‑баюн, бросил взгляд на воодушевленно выводящего кружочки и крестики василиска и, обняв Аленку, направился домой.

ЭПИЛОГ

Что есть главная радость и отрада для души на Руси? Всенародное гуляние! Когда душа распахивается на всю ее всемирно‑известную безбрежность: эх! пей‑гуляй и будь что будет… Парни пьяны, девки румяны, все целуются‑лобзаются, братьями‑сестрами называются, за здоровье всех вокруг чарки полные до дна поднимаются.
Притомился старый гусляр, отложил инструмент, выпил зелена вина, прослезился. Знать, хороша, зараза! Выскочили скоморохи, колокольчиками позванивая, частушки озорные распевая, про жениха и невесту не забывая.
Свадьба во дворце. Гуляет весь народ, царь Далдон дочку Аленушку замуж отдает. Уж и пригожа ликом невестушка: щечки цветом маковым пылают, губки алые пламенеют, глазенки ясные так и сияют. Хороша женушка будет. Выйдет в светлицу — и сердцу радостнее, и на душе светлее. Да и жених… но не будем об этом, заметим лишь, что среди его достоинств отыскалось место и скромности.
— Здоровья молодым!
Дружный рев прокатился над столами:
— Горько!!!
А губы у Аленушки слаще меда. Не оторваться.
Это единственное приятное занятие, которое приходится на долю жениха во время свадьбы. Но даже насладиться этими крохами счастья мне не дали.
— Волхвы идут, — прокатился среди гостей шепот. Мое сердце осколком айсберга булькнуло на дно желудка, заставив поежиться от озноба.
Посмотрев в том направлении, куда повернулись головы всех присутствующих, я узрел трех древних старцев в серых меховых одеяниях, с белыми как снег волосами (уточню — сравнение подходит для моего времени лишь в районах, удаленных от промышленных предприятий не менее чем на пару сотен километров).
«Допрыгался, — ехидно заметил мерзкий комок страха, резко набирая вес. — Самозванец».
Волхвы прошествовали мимо ломящихся от яств столов, почтительно приветствовали царя Далдона и остановились напротив меня.
— Здравствуйте, — постарался улыбнуться я, — прошу к столу.
— Всем присутствующим желаем того же, — ответил самый древний, если судить по количеству отсутствующих зубов, дед. — Но сперва мы выполним волю того, чей перст привел нас сюда.
«Сейчас свадьба плавно перетечет в похороны», — обреченно подумал я.
— Два дара принесли мы, — сообщил волхв, достав первый из них — деревянного игрушечного солдатика. — Это для первенца вашего.
— Внучек, значицца, будет? — расплылся в улыбке Далдон.
— Будет, — ответил я.
— Откуда знаешь?
— Не зря же мы шлем богатырский под кровать засунули!
— Лучше бы вы чего другое засу… Что? Уже?! И давно?
— Молодежь… — многозначительно изрек кот‑баюн.
— А это тебе, волхв Аркадий, второй дар. — Длинный меч с простой деревянной ручкой и замотанным в холстину лезвием лег мне в руки. — Верой и правдой будет служить он тебе.
— Благодарствуйте, но…
— Что терзает тебя?
— Достоин ли я… ведь… — Я проглотил собравшийся в горле комок. — Ведь я самоз…
— Молчи! — махнул рукой старик. — Не тебе судить о том. Прислушайся к своему сердцу — оно не обманет. Ибо волхв есть хранитель связи души народной с матушкой‑природой. И иногда сохранить эту связь возможно лишь с мечом в руках.
— Мне нужно будет пройти проверку или посвящение…
— Пройдя меж мирами, ты был избран судьбой, назвавшись волхвом, — путь свой сам избрал. — Неожиданно, хитро усмехнувшись, старец выкрикнул: «Горько!» и, приняв из рук сенной девки чарку, молодецки опустошил ее.
Я с удовольствием поцеловал невесту.
Не утерпев, кот‑баюн выхватил у зазевавшегося гусляра инструмент и принялся наяривать зажигательную мелодию, в которой я с изумлением узнал канкан.
Царь, сунув мне корону, подхватил какую‑то боярыню под локоток и утащил танцевать. Многие из гостей разбились на пары и последовали примеру государя.
Я же, обняв прильнувшую к моему плечу Аленушку, тихонько спросил у седого волхва:
— Что же дальше?
— Тебе лучше знать, — ответил он. — Ты ведь волхв.
Да, я волхв, если они так утверждают, но о будущем могу с уверенностью сказать одно: оно будет, и будет совсем не таким, каким я его планировал.
Да и что можно планировать, если жизнь подносит сюрприз за сюрпризом. А вчера так вообще они просто сыпались градом.
С самого утра прилетела Баба Яга и, задумчиво вертя в руках позолоченный череп — подарок спасенного с летучего корабля царя, который почему‑то заслугу всецело приписал старой ведьме, — ненавязчиво поинтересовалась:
— Быть или не быть?
— Чему?
— Мне в платье белом под венцом.
— А почему бы и нет?
— Ну я уж не так молода… — потупив глазки, пробормотала Яга.
… как двести лет тому назад, — захотелось мне пропеть строки из детского фильма, но понятно, что этого я не сделал. Шутить над влюбленными грешно. Хотя и смешно наблюдать их якобы скрытый от посторонних глаз флирт. Поэтому я только отмахнулся:
— Да бросьте вы, бабулька… какие там ваши годы?
А что я мог еще сказать?
Часом позже появилась Натка и с ходу выпалила:
— Отформатировать «винт» усилием мысли — это магия или наука?
— Если там погибла полезная информация — это идиотизм.
— Наука требует жертв! — с пафосом заявила подружка.
— Значит, это наука.
— А попробуй угадать, чей это был винчестер?
— Мой? — почему‑то предположил я.
— Точно. А ясновидение — это уже магия.
— А вот я сейчас возьму хворостину из магического помела и по науке выпорю некую барышню, у которой по мозгам гуляет команда «Format C:», а извилины так и норовят нажать «Enter».
Но тут, потирая красные от недосыпания глаза, появился кот‑баюн и сунул мне кусок бересты, с отбеленной стороны покрытый мелкими каракулями. Пробежав текст глазами, я застонал: этого только не хватало!
К тому, что кот Василий мнит себя поэтом, я привык, но новое его увлечение…
— Что это?
— Статья в журнал «Мурзилка».
— Но это же детский журнал?
— Ага… И герой, тайную сущность которого я изобличаю, является любимым детским персонажем.
— Что там такое? — заинтересовалась Наташа. — Прочти.
— Ты сама попросила, — предупредил ее я. — «… если данный факт вызывает у вас сомнение, то обратимся к первоисточнику, к словам самого Дюма‑отца:
«Рошфор и д'Артаньян, едва прикасаясь губами, поцеловались; кардинал стоял тут же и не спускал с них бдительных глаз».
В этих строках мы видим, как пред угрозой смерти храбрый мушкетер уступает Ришелье и ступает на путь порока. Что здесь виной — смерть ли возлюбленной, или пугающий образ миледи, пусть и погибшей, но отравившей ядом сознание неокрепшего юноши?
И это был лишь первый крохотный шажок, оставляющий надежду на спасение, но автор не дает ее нам, цитирую:
«Они поцеловались, но на этот раз уже от чистого сердца и без всяких задних мыслей».
«Уже не страх понукает юношу, он сознательно…»
— Сожги, — посоветовала Ната. — А лучше заставь съесть, чтобы в следующий раз неповадно было бумагу марать.
Стушевавшись, Василий выхватил рукопись и шмыгнул на крышу.
Я только вздохнул:
О‑хо‑хо… — Как‑то оно будет?! Но уж скучать с такими друзьями мне не придется — это точно.